Свободный язык – свободное слово!

В словаре Гете – 600 тысяч слов.
Ты не Гете – запомни тысячу!
* * *
Свободно говорить – в свободной стране.
* * *
Слово - не воробей, схватывай налету!
* * *
Владеешь языком – владеешь собой.
* * *
Язык без срока годности.
Запасайся словами.
* * *
Язык твой - друг твой.
Имей сто друзей!
* * *
Язык - душа страны.
Загляни в нее.
* * *
Читай Шиллера, как Пушкина.
В подлиннике.
* * *
Хочешь жить в Германии, старайся знать язык!
* * *
Живешь в стране – говори на ее языке.

• «Свободным быть не заставишь»

Беседа с режиссером Марком Розовским

Картина нашей истории
– Марк Григорьевич, вчера открылся 32-й сезон театра «У Никитских ворот». На спектакле «Песни нашего двора» всегда аншлаг. В отзывах в Интернете я видела, что некоторые люди приходят на спектакль в 10-й раз…
– …и в 20-й тоже. И это не преувеличение.

– В чем, по-вашему, секрет успеха этого спектакля?
– Я могу предположить, что у всех нас, говорящих и поющих на русском языке, общая история, общая культура – собственно, я даже в самом спектакле об этом рассказываю. Этот спектакль, состоящий из песен, похож на некую мозаику. В мозаике ведь каждый камушек имеет самоценность. Так и здесь: каждая песня может существовать отдельно, быть шлягером, шедевром. Она может быть очень запоминающейся – мелодия и стихи могут быть замечательные, даже если автор неизвестен. Суть этого спектакля в том, что, сложенные вместе, эти песни дают картину нашей многострадальной истории – довоенной, военной и послевоенной. И люди реагируют так горячо, потому что это их песни – даже будучи забытыми, они по мере нашего исполнения всплывают в генетической памяти зрителей. И я вижу, как зрители вслед за актерами сначала шевелят губами, потом пришепетывают, потом притопывают, ну а потом, наконец, и подпевают. Спектакль превращается как бы в общую вечеринку, где много импровизации, где зрители чувствуют себя добрыми соседями, которые вместе проводят вечер на свежем воздухе. Таков, можно сказать, секрет обаяния этого спектакля.

– Hо когда смотришь его в записи, что-то теряется – нет такого восторга…
– Потому что живое общение незаменимо. И, конечно, обаяние и энергия актерского изъявления имеют большое значение. Песни звучат с лестницы, из окон, с крыш соседних зданий, и это создает особую атмосферу единения. Такое в театре редко бывает, когда, кажется, возникает единое дыхание. Этому, правда, немного способствует и наше угощение (имеются в виду предлагаемые зрителям водка и бутерброды. – А. К.), которое создает веселое настроение. Спектакль, с одной стороны, вроде бы развлекательный, но вместе с этим есть и еще какая-то более важная человеческая сторона, связанная с воспоминаниями о детстве, о нищете того времени… Голоштанная команда, которая творила все эти дворовые песни, жила трагической жизнью нашей страны: кто-то сидел в тюрьме, кто-то уходил на фронт, кто-то не возвращался, кто-то невероятно бедствовал… И сегодня даже люди, которые теперь живут в другом социуме, вдруг оказываются во власти того времени, которое было их реальной жизнью – не выдуманной, не распропагандированной. Эти песни – преогромный пласт нашей неофициальной культуры.

Чернобыль на десяток поколений
– В спектакле вы исполняете песню Юза Алешковского «Товарищ Сталин, вы большой ученый…». Трагедия тех лет не обошла стороной и вашу семью: ваш отец был репрессирован в 1937 г., провел 18 лет в лагерях… Россия вроде бы изменилась. Почему же в обществе до сих пор такое неоднозначное отношение к Сталину?
– Где-то я уже говорил, что Сталин – это Чернобыль на десяток поколений вперед. Сталина чтит наша чернь. Это, кстати, слово Пушкина. Он понимал, что народ и чернь – это разные понятия. Мы оказались сегодня в историческом промежутке, когда люди несчастливы из-за всего того, что происходит. После краха СССР они остались обездоленными. Они видят олигархов, которые, по их мнению, несправедливо нажились, и завидуют им. Есть расслоение общества на бедных и богатых. И очень много других проблем, связанных с ксенофобией, национализмом… Людям кажется, что раньше-то был порядок, они были чем-то обеспечены. При этом они забывают о том, что тогда была и карточная система, и грабительские займы. То есть происходит психологическое перекладывание сегодняшних нерешенных проблем на некие вчерашние представления. Вот здесь-то, я думаю, и таится корень того, о чем вы спрашиваете. Конечно, это идет от неграмотности. Ведь о Сталине всё уже давно известно. Но от исторических заблуждений избавиться невероятно сложно. Эта тлетворная болезнь разъедает и отравляет мозг. У нас очень много зомбированной массы. Собственно, она и есть та самая чернь…

– Но государство ведь тоже вносит свою лепту?
– Государство – это, как нас учили в советской школе, аппарат насилия одного класса над другим. И уж тем более это аппарат манипулирования сознанием масс. Поэтому темные массы остаются со своими заблуждениями. И кому-то в этом государстве (мы даже знаем кому) очень выгодно противопоставлять Сталина и сталинщину сегодняшнему дню. Это делается для того, чтобы манипулировать чернью, которой большинство. Но очень важно все же доносить правду, и это, мне кажется, единственный путь неприятия сталинщины. Дело ведь не в Сталине, с ним всё ясно, а вот сталинщина – это гораздо более страшное явление. Это шоры, результат фальсификации истории, следствие рабского сознания, которое веками воспитывалось в России. И это следствие того, что ложная коммунистическая идея всегда была привлекательной. Ведь лозунги Французской революции, которые многократно были использованы коммунистами для обмана народных масс, – свобода, равенство и братство – очень притягательны. И многие люди, ставшие в 1930-е гг. жертвами Большого террора, верили в торжество социализма. Они думали, что несправедливость творится лишь в их конкретном случае, а на самом деле тиран издевался над своим народом и воевал с ним, чтобы сохранить власть. Пропагандистский момент сыграл здесь колоссальную роль, очень много талантливейших людей служили этой ложной идее. Они верили в нее и с ее помощью хотели подавить в себе рабское начало. Но от этого они не переставали быть рабами. Сегодня, когда есть возможность совершить выбор, оказалось, что далеко не все готовы это сделать. Для этого нужен интеллект, знание истории. Нужно просто быть свободным человеком. А если человек не хочет быть свободным, его не заставишь. Вот отсюда и идет это историческое противоречие в России, от которого мы, увы, долго еще не избавимся. Поэтому я и говорю о Чернобыле на десяток поколений вперед. Время от времени в стране возникают попытки вернуть и сталинские методы, и всякие названия. Ведь всё начинается с символики. Ну а что вы хотите, если гимн остался прежним, если псевдопатриоты сегодня гуртом выступают по телевидению и талдычат свои псевдопатриотические идеи? Люди оглушены этой пропагандой, и это, к сожалению, роднит нас с фашизмом, с геббельсовской пропагандой… Сегодняшние информационные войны призваны обмануть человека и заставить его поверить в ложные идеи. Общество, которое так много лет было неправильно ориентировано, и сегодня остается таким, продолжает сознательно путаться в ориентирах: что есть зло, что есть добро, что есть истинная свобода, а что – рабство. Ведь быть рабом иногда очень удобно. Многие по-прежнему мечтают о колбасе за 2,20 и водке за 4,12. И вспоминают об этом так называемом порядке. Все очень быстро забывается… Когда меня об этом спрашивают, я обычно говорю: «А вы забыли, как тащили домой в авоське туалетную бумагу, счастливые от того, что достали?» А в это время Гагарин был в космосе. Вот это и была страна в советское время – колосс на глиняных ногах и с голой задницей. С одной стороны, мы страна великой культуры, а с другой – страна шелупони, черни, мерзости, которым несть числа. Вранье начиналось с тезиса «Человек человеку друг». Под этим лозунгом творились страшнейшие дела: вводили танки в Чехословакию, арестовывали писателей, травили Пастернака… Можно привести тысячи примеров того, как сталинщина продолжала жить. Усы Сталина прорастают и сегодня на мордах некоторых наших политиканов.

Культура ни с чем не борется
– Как бы вы определили основную функцию театра? Это развлечение зрителя или попытка изменить его, дать ему возможность взглянуть на мир в другом ракурсе?
– Развлекательную функцию театра никто не отменял. Другое дело, что люди сегодня склонны потреблять пустое псевдоискусство. Настоящее же искусство всегда содержательно. Театр может быть любым, только не бессмысленным и бесчеловечным.

– А зритель от сезона к сезону меняется?
– Да, зритель меняется. Потому что сегодня мы творим в бесцензурном пространстве, и это большое счастье.

– Цензуры нет вообще?
– Во всяком случае, я ее в театре не ощущаю. Я руковожу государственным театром, и мы получаем дотацию. Мы выстрадали свой театр. Мы – театр, в котором работает около 150 человек, мы – репертуарный театр. У нас более 35 спектаклей – русская классика, авангардные современные пьесы и просто пьесы современных драматургов, психологические пьесы, классика зарубежной драматургии, мюзиклы, детские спектакли, мои пьесы… При этом к нам никто, как в советские времена, не приходит и не говорит: «Это снять, это убрать, это нельзя играть». Такой цензуры, слава богу, нет. Я ставлю все, что считаю нужным. Все, что я считаю важным сказать зрителю, и в любых формах. Мы получаем дотацию, но сами решаем, как ее тратить. Конечно, этих денег крайне мало, но мы что-то и сами зарабатываем. Так что в этом смысле нам жаловаться не приходится, и мы продолжаем традицию русского репертуарного театра, по своей форме театра государственного. Конечно, в государственном театре есть свои недостатки, но эта традиция мне кажется ценной, и в мировом театре нигде ничего подобного нет. Да, в какой-то степени это рудимент советского театра: тогда за государственные деньги государство требовало определенного обслуживания его же идеологемами. Но поскольку сейчас этого нет, а деньги все равно дают, то эта система кажется мне наиболее справедливой, и очень многие театральные деятели во всем мире нам завидуют.
Возвращаясь к вашему вопросу о том, меняется ли зритель… Во всем мире происходит смена ценностей: от искусства ждут развлечения. Но мы не должны путать массовую культуру с искусством. Массовая культура и подлинное искусство – враги. Но это не значит, что культура должна с чем-то бороться. Культура ни с чем не борется, она существует сама по себе. Это мы должны каким-то образом преодолевать собственную пустоту и нищету духа. Если мы будем только развлекаться, то скоро деградируем, станем дебилами и дикарями. Но эта тенденция существует сегодня не только в российском обществе. Все пустое почему-то подхватывается – существует целая индустрия развлечений, коммерческий подход к искусству. Но людям искусства надо быть в этом смысле очень бдительными: уметь вовремя остановиться и служить не золотому тельцу, а прежде всего собственной душе. Русское театральное искусство, связанное со школой переживания и с сопереживанием, тоже подвергается атаке со стороны псевдоискусства. Здесь нужны стойкость и мужество, чтобы предлагать зрителю именно то, что ты считаешь самым важным и самым нужным. Нельзя идти на поводу у зрителя, но при этом надо следить за тем, чтобы зрительный зал был полон (улыбается). На самом деле здесь нет противоречия. Скажем, в репертуаре театра «У Никитских ворот» только четыре чеховских спектакля, но это живой Чехов, после которого даже молодые люди, привыкшие к попсе, уходят в потрясении. И они придут в театр еще и еще раз. Так в нашем театре происходит практически каждый вечер. Вы, наверное, заметили, насколько разношерстной была публика на вчерашнем спектакле. Но зал – зал двора, если можно так сказать, – был един. Это называется «демократический театр», и это у нас часто теряется. Я часто повторяю, что наш театр – для избранных, но вся прелесть в том, что этими избранными могут быть все. Я не люблю, когда в зрительном зале остается хотя бы одно свободное место. Но, с другой стороны, не надо думать, что полный зрительный зал – это гарантия успешности театра, потому что зал можно наполнить и пустотой…
Да, сегодня зритель требует развлечений, чему способствует телевидение, кино, попса и другие формы массовой культуры. Театр же, если он хочет оставаться Искусством с большой буквы, должен искать ту литературу, тот уровень мышления, который дает блестящая классика. Если вы посмотрите на нашу афишу, то увидите только такие названия, за которые мне не стыдно. И меня радует, когда после чеховского «Дяди Вани» на выходе из зрительного зала меня хватает за локоть незнакомый человек, которого трясет от волнения, и шепчет мне на ухо: «Спасибо, я сегодня был в раю!» В этот момент я понимаю, чего мы достигли: театр должен быть счастлив, что такого зрителя мы довели до такой степени сопереживания. Высокое искусство, если оно возникает и действует, – это обоюдное счастье.

«Лицедейство – это игра, а литература – это дело»
– В 1960 г. вы окончили факультет журналистики в Москве, затем в 1964 г. – Высшие сценарные курсы. Вероятно, журналистика послужила фундаментом вашей дальнейшей творческой деятельности. Ведь быть настоящим журналистом – это, я думаю, означает в первую очередь стремиться открыть обществу правду, а значит предоставить ему больше свободы. Как вы считаете, где это проще реализовать – на сцене или на бумаге?
– (Улыбается.) Когда я начинал работать, моя мама говорила мне: «Ты, наконец, выбери, кто ты!» Сегодня для меня эти вещи неразделимы. Конечно, журналистикой в чистом виде я сегодня не занимаюсь, хотя в СМИ время от времени появляются мои статьи. Я когда-то работал в журнале «Юность» – руководил отделом сатиры и юмора. Я очень люблю свою первую профессию. Вообще, часто возникает вопрос: в чем ты находишь собственное изъявление? Где те приоритетные ценности, которые ты можешь разделить с другими людьми? И то и другое в моей профессии переплетается – желание быть драматургом и желание поставить пьесу как режиссер. Я пишу – у меня более десятка книг на самые разные темы. Сейчас вот даже роман задумал написать…

– Как у вас на все времени хватает?
– А кто вам сказал, что хватает? Конечно, не хватает. Стараюсь с утра до ночи и с ночи до утра (улыбается). Мне кажется, здесь не надо гениальничать, а надо в меру сил постоянно работать, если, конечно, тебе хочется. Я никогда не ставил то, что не хотел. Поэтому я всегда работаю с огромным удовольствием и даже с наслаждением. Я очень люблю чистый лист бумаги и до сих пор пишу от руки. Когда от моих, извините, утлых мозгов энергия идет через руку к авторучке, которую я держу пальцами, осуществляется, так сказать, физиологическое перетекание того, что рождается внутри тебя, на бумагу – это тоже большое счастье. Так же как видеть некий второй мир – театр. Ведь театр – это то, что приходит из ниоткуда и уходит в никуда. Это летучее, мимолетное искусство. Но сегодня, здесь и сейчас что-то рождается вместе с тобой. Поэтому лицедейство – это игра, а литература – это дело. Конечно, в чистом виде журналистикой я почти не занимаюсь. За редчайшим исключением, когда надо выразить свою позицию не в художественной форме, а средствами публицистики. Но само по себе написание книг или пьес – это часть моей профессии, и я тешу себя высокими сравнениями. Только поймите их правильно. Кем был Шекспир? Он был драматургом и режиссером, обеспечивал пьесами команду своих коллег-артистов. Кем был Мольер? Он сочинял пьесы для собственной труппы. Я занимаюсь тем же самым (смеется). Вы скажете, что Чехов не ставил собственные пьесы. Согласен. Но Чехову, может быть, удивительно повезло, потому что он имел исключительно талантливых режиссеров – Немировича-Данченко и Станиславского. Они сумели прочесть его пьесы и представить миру его драматургию, благодаря чему Чехов встал вровень с тем же Шекспиром по популярности или по значимости пьес, которые написаны на другом языке и в другое время. Но он стал театральным человеком, потому что тонко разбирался в театре и даже многое не принял в постановке Станиславского и Немировича-Данченко. У него было свое понимание жанровой природы его пьес, иногда, может быть, даже ошибочное, но это уже другой вопрос – вопрос профессионального осознания себя в искусстве. Ну а у меня есть возможность ставить свои пьесы в «Театре у Никитских ворот». Недавняя премьера – это моя пьеса «Харбин-34», посвященная животрепещущей, к сожалению, теме истоков русского фашизма.

– Марк Григорьевич, если вернуться к теме свободы, то что бы вы могли сказать о свободе в сегодняшней России?
– Россия сегодня не свободна, но в ней много свободных людей. Истинная свобода – это ведь то, что человек сам себе позволяет. При тоталитарном сталинском режиме было очень много свободных людей. Под гнетом несвободы они оставались истинно свободными, так как были свободны внутренне. Конечно, можно в Конституции провозгласить, что каждый из нас является свободным гражданином России. Но давайте выйдем на улицу, и мы убедимся в том, что широкие народные массы до свободы так и не дотянулись.

– А каким вам видится будущее России? Особенно в свете последних событий, связанных с Украиной.
– Это я у вас, молодых, должен спрашивать о том, какую Россию вы видите в будущем. Да, сегодня напряжение невероятно возросло… Все это очень печально, грустно и стыдно… Конечно, хочется напоследок сказать что-то оптимистическое. Я сейчас буду ставить Вольтера, и там есть главная ироническая мысль: «Всё к лучшему в этом лучшем из миров. Что надо делать? Да надо возделывать свой сад». Вся история Кандида – простодушного молодого человека, пережившего много лишений и несчастий, – сосредоточена в этих словах. История говорит о том, что мир наполнен насилием, кровопролитием, жестокостями, мерзостями, унижениями, оскорблениями и несть им числа… Я, например, когда ставлю Толстого, становлюсь толстовцем, который не приемлет войн. Когда я ставлю Вольтера, я становлюсь вольтерьянцем, который страдает от безбожия, нахлынувшего на весь мир, и обращается к Богу: «Как Ты мог это допустить, если Ты есть?» Ну а когда я ставлю Достоевского, я тоже размышляю о грехе и об ответственности за него, о вере и безверии, о праве на насилие. Вот, собственно этим – духовными ценностями – я и живу. И когда вся Россия будет жить духовными ценностями, наверняка произойдет некий исторический поворот. А если этого не произойдет, то беда…

Не верующий, но верящий
– Марк Григорьевич, какое самое яркое воспоминание вашего детства?
– Мы жили в полуподвале – 83 человека в коммунальной квартире. Это яркое воспоминание, конечно, сохраняется на всю жизнь.

– А что повлияло на выбор вами профессии?
– Не знаю… Наверное, я был свободным (улыбается).

– Вы идентифицируете себя как еврея?
– (Смеется.) Вы знаете, меня как-то пригласили в Центральный дом актера на презентацию Еврейской энциклопедии как одного из тех, чья фамилия в ней упоминается. Я вышел на сцену и получил из зала вопрос: «Как вы относитесь к евреям?» Спросите меня!

– Как вы относитесь к евреям?
– Я к ним отношусь (улыбается). Зал тогда ответил мне хохотом и аплодисментами.

– Вы верующий человек?
– Не верующий, но верящий. Верующий – это очень ответственно и на самом деле очень серьезно. В силу того, что я занимаюсь театром, я, наверное, очень грешен. Лицедейство ведь считается грехом. В этом смысле я не могу назвать себя глубинно верующим человеком. Но что-то (показывает магендавид на шее) меня связывает. Конечно, я иногда оказываюсь в синагоге на еврейских праздниках. Но я не регулярно посещающий синагогу человек, хотя и многократно выступал в самых разных синагогах и уважаю еврейские праздники и традиции. Но поскольку я был советским пионером, то это из меня не вышибешь (смеется). В то же время меня интересует религия, я часто читаю Тору, у меня в театре множество спектаклей на еврейскую тему. Я служу еврейской теме, еврейской идее, если так можно сказать, еврейской истории. В «Театре у Никитских ворот» мы отмечаем День памяти жертв Холокоста, и на моей сцене я оказываюсь ведущим. Я сделал спектакль «Поющий Михоэлс», который мы играли также в Америке и Германии. У нас в театре идет спектакль «Майн кампф. Фарс» – тоже о гитлеризме и антисемитизме. Мы показываем спектакль «Гамбринус» по повести великого русского писателя Куприна. Так что я в меру своих сил служу еврейству и верю в то, что только единение евреев, которое, может быть, дает религия (но не только она – еще и язык, и культура), может помочь сохранить наше единство. А в единстве евреев во всем мире – наше общее спасение.

Беседовала Алина КАЛЬВАРСКАЯ,
газета «Еврейская панорама»

© 2019 SphäreZ – Russischsprachige Zeitschrift in Deutschland

Impressum