Свободный язык – свободное слово!

В словаре Гете – 600 тысяч слов.
Ты не Гете – запомни тысячу!
* * *
Свободно говорить – в свободной стране.
* * *
Слово - не воробей, схватывай налету!
* * *
Владеешь языком – владеешь собой.
* * *
Язык без срока годности.
Запасайся словами.
* * *
Язык твой - друг твой.
Имей сто друзей!
* * *
Язык - душа страны.
Загляни в нее.
* * *
Читай Шиллера, как Пушкина.
В подлиннике.
* * *
Хочешь жить в Германии, старайся знать язык!
* * *
Живешь в стране – говори на ее языке.

• Александр Аскольдов, кинорежиссер…

49 лет назад состоялся первый просмотр киноленты «Комиссар», который едва не стал последним. Нынешним летом режиссеру легендарной картины «Комиссар», которую называют главным антивоенным фильмом мира, исполнилось 83 года.

Часть 1
Казалось бы, сняв такой фильм, человек может считать, что прожил жизнь не напрасно. Увы, нет покоя в душе Александра Аскольдова, не зарубцевалась на сердце рана, нанесенная почти полвека лет назад. Тогда выстраданная им работа была представлена на суд коллег, начальства и «искусствоведов» в штатском. Совместными усилиями они похоронили «Комиссара» заживо.

Да, в американской киноэнциклопедии эта лента названа «шедевром киноискусства». По оценке критиков, в США кинотворениеАскольдова имеет рейтинг 8,6 балла, а «Крокодил Данди», одновременно вышедший с ним в 1986 году в прокат, — 4,7, «Крепкий орешек» — 2,3 балла.

Картина вошла во все мировые киноучебники, и только на родине так и не получила должного признания.

Если следовать формуле, что «Господь Бог дает человеку ровно столько испытаний, сколько тот может вынести», то Александр Аскольдов получил их сразу за дюжину кинематографистов. Казалось бы, чего человеку надо было? Перед ним, красивым, молодым, респектабельным референтом, которого взяла под крыло всесильная министр культуры Фурцева, открывалась блестящая чиновничья карьера. А он взял и — первый! — написал о Михаиле Булгакове. Потом вдруг все бросил и пошел учиться на кинорежиссера, снял свой дебютный фильм «Комиссар»… И с этого момента его жизнь превратилась в настоящий кошмар. «Самая трагическая судьба нашего кино — это Аскольдов», — уверен знаменитый мультипликатор Юрий Норштейн.

В дни юбилея Александр Яковлевич приехал из Германии, где чаще всего живет, в свою московскую квартиру. Из Киева ему позвонил Николай Мащенко, поздравительное послание прислал Союз кинематографистов Украины. На встречу с ним поехала и его любимая актриса и надежный друг Раиса Недашковская. А вот из российского киноначальства Аскольдова никто так и не поздравил.

Галина ЦЫМБАЛ Специально для «Бульвара Гордона»:
— Ваш «Комиссар» своими корнями уходит в Украину…
— Да, все натурные куски были сняты там — основная часть в Каменец-Подольском, часть в Цюрупинске под Херсоном. Мы побывали в этих местах, когда отмечали 35-летний юбилей картины. Такое бывает только в женских романах, но мы узнали наш отель «Украина», где было однообразное, но добротное меню. В местном кинотеатре, где мы просматривали материал, выяснилось, что не только те, кто сам присутствовал на съемках, но даже их дети и внуки знают, как снимали эту картину.

— Александр Яковлевич, вы же и сами родом из Украины?
— Да, я родился в Киеве, и в какой-то степени мое детство связано с ней, пережил там много счастливых и трагических моментов. В статьях о себе не раз читал: «В пять лет Аскольдов уже все знал про сталинизм». Это, конечно, журналистcкое преувеличение, хотя я, действительно, попал в эти жернова очень рано. Мой отец был директором большого завода, потом строителем — по его инициативе в Новосибирске возвели прекрасный оперный театр. Но папу арестовали, и он бесследно исчез, а вскоре приехали и за мамой. Я хоть и был маленький, не спал и из-под одеяла подглядывал, как проходил обыск. Уходя, один энкавэдэшник сказал другому: «За мальчиком приедете потом, когда увезешь ее в тюрьму». Я догадался, что это обо мне и надо немедленно убегать из дома. Я тогда еще не научился завязывать шнурки, не мог открыть английский замок на входной двери. И вдруг мне впервые все это удалось.

«Ролан Быков просто уникальный, неимоверного таланта актер»

Ночью я шел по Крещатику. Была весна, цвели каштаны — с тех пор очень плохо переношу этот запах. Представляете, я, маленький ребенок, почти интуитивно пришел к дому, где жила многодетная еврейская семья — друзья моих родителей. Увидев меня, они сразу все поняли. Обняли, расплакались. Потом спрятали и сохранили меня для жизни. После войны, уже взрослым человеком, я искал этих людей, но оказалось, что их всех расстреляли в Бабьем Яру. И когда я думаю, почему сделал эту картину, то понимаю, что да, был сюжет — рассказ Гроссмана, но где-то в моей памяти звучала еще и музыка другого сюжета. Я хотел выразить мои чувства к людям, которых смутно помню, но чью доброту и самоотверженность ощущаю до сих пор.

— А как вы вообще пришли в кино?
— Несколько лет я работал главным редактором Госкино, но умудрился не нагрешить. Это было время значительных фильмов, эдакий проскок счастья: «Застава Ильича», «Летят журавли», «Весна на Заречной улице», «Два Федора», «Баллада о солдате». Кстати, я собственноручно писал представление Григория Чухрая на Ленинскую премию, а потом, во время его ретроспективы, с великим удивлением читал, что режиссера за эту картину исключили из партии… Я имел отношение и к тому, что Тарковский сделал «Иваново детство». А вы знаете, что эту картину вначале снимал другой режиссер? Она не удавалась, было много растрачено денег. «Гиблое дело» передали Андрею Тарковскому, к нему подключили Андрея Кончаловского, который, на мой взгляд, по праву является соавтором картины. Я их поддерживал как мог. И после этого фильма Тарковский вышел на международную орбиту.

— Судя по всему, вам не встретился такой чиновник, который бы помог?
— Знаете, нынче нет интервью или воспоминаний моих коллег без рассказов о мучениях, страданиях, сопротивлении цензуре. Очень не хочется, чтобы вы причислили меня к этим страдальцам, которые сплошь были антитоталитарно настроенными антикоммунистами. Как-то я прочитал в интервью Андрея Смирнова, что его травили за «Белорусский вокзал». Якобы этот фильм называли антисоветским, и он протестовал. Увы, все благополучно проглатывают эту недоброкачественную стряпню, а знающие люди молчат. На самом деле, огромное количество кинематографистов тогда жило более чем благополучно. Денег тратилось столько, сколько невозможно потратить. Андрей Тарковский с первого до последнего кадра переснял «Сталкер» за государственный счет. А когда в Швеции он снял «Жертвоприношение» и надо было переснять всего лишь один кадр, продюсер ему сказал: «Ноу, господин Тарковский, с этим вы уже ничего не сможете сделать». У меня также была сложная ситуация в Германии. Я лишь на один день опоздал со сдачей сценария своему продюсеру — почта напутала, и тот отказался мне платить. Работал я над сценарием шесть месяцев, а судился потом три года. (Тогда мне все друзья-кинематографисты сказали: «Ты проиграешь, здесь никто никогда в этих ситуациях не выигрывает». Но я свои деньги отсудил).
Советская власть создавала для киношников тепличные условия. Я как-то сказал, а Ролан Быков этот афоризм растиражировал, что люди сегодня расчесывают комариные укусы и выдают их за фронтовые раны.

— Вы как-то обмолвились, что хороший фильм должен быть многослоен, дабы каждый зритель мог взять в нем со своей полочки то, что ему более всего необходимо. Вы и в «Комиссаре» ставили перед собой такую цель?
— Да. Мне кажется, этот фильм, как бы выстроенный на истории еврейской семьи, не только о ней. Он о многом, но в основном о любви к женщине, к человеку вообще, к своему дому. Ведь в мире идет тотальное разрушение института семьи. У меня три внучки, и я постоянно думаю, что будет с ними. Мы не знаем, как им помочь, не имеем права ставить барьеры перед их поступками, желаниями — они живут по новой схеме. Но я традиционалист — проповедник привычного образа семьи.

«Я ПРОСИЛ РОЛАНА БЫКОВА: «НЕ УМИРАЙ!».
ОН ПООБЕЩАЛ, НО СЛОВА НЕ СДЕРЖАЛ»

— На Западе вашу картину воспринимают прежде всего как антивоенную…
— Она такая и есть. У нас в жизни и искусстве было несколько «священных коров». Одна из них — гражданская война. Сколько песен о ней пели, даже балеты танцевали… Мы до сих пор упиваемся «Белым солнцем пустыни», где мусульманин отстреливает людей, как мух, не задаваясь мыслью, что в основе всего этого — глубочайшая безнравственность. И сегодня мир не знает, как расхлебать кашу, им же заваренную. Поэтому во мне зрел протест против героизации гражданской войны и войны вообще. Хотелось сказать и о любви к своей земле. Знаете, солнечный, ясный день на берегу роскошного синего или зеленого моря очень просто полюбить. А я обожаю серое дождливое небо, моросящий дождь и эти убогие хаты, где живут теплые люди.

— Выбирая этот сюжет, вы должны были понимать, что он не может пройти. На что рассчитывали?
— Да уж, какая еврейская тема в 1966 году! Это нынче она стала конвертируемым товаром. Так, американец Норман Джуисон снял в 1971 году мюзикл «Скрипач на крыше», и там герой такой сексапильный еврей двухметрового роста, 32 белоснежных зуба во рту… Полная чушь и бред. …Даже сейчас, опрокидывая память и возвращаясь к «Комиссару», думаю: «Какого черта я с этим связался? Сделал бы 10 картин, прожил бы несколько хороших фильмов». Этот сценарий изначально был непроходной. Представьте, сколько разных инстанций, включая и ЦК КПСС, портили мне жизнь. И везде говорили: «Ты хороший мужик, зачем тебе сдались эти евреи?». А ведь я тогда приготовился к другой картине и безумно жалею, что она не состоялась. Там было два героя, на эти роли уже и актеров подобрали — Николая Черкасова и Бориса Чиркова. Но однажды приятельница моих родственников сказала, что вчера читала рассказ «В городе Бердычеве» Гроссмана и очень по-своему, перевирая, пересказала его сюжет. На следующий день в библиотеке Союза кинематографистов я взял его — там было всего-то семь страничек…
Я страшный самоед и умучивал своих сотрудников до слез: мне мало что нравилось в фильме. Кроме непроходного сценария, была масса других нерешаемых проблем. Например, нужно было набрать еврейских детей. А как это сделать? Дать объявление в газетах и на радио? Но попробуй-ка в 1966 году написать: «еврейские дети»! Мы приехали в Одессу, где были размещены объявления о наборе, и начали смотреть претендентов. Навалом пошли одесские мамы со своими детьми, потом эти мамы пошли в гостиницу, говоря примерно следующее: «Ну хорошо, вам не нравится мой ребенок. А как вам я?». Затем музыка. Кинулись — нет еврейской (как, кстати, и китайской), все размагничено. Вскоре Краснознаменный ансамбль вновь разучивал «Интернационал» на китайском языке, так как мы на время помирились с КНР. А вот с евреями — нет.

— Как вы подбирали актеров?
— Вначале у нас были другие варианты. Фамилий называть не буду — эти люди по разным причинам отказались от ролей в моем фильме (хотя потом снимались где только можно). Но когда я писал сценарий, в моем представлении сразу были только Нонна Мордюкова и Ролан Быков. Ролана уже нет, но в моем фильме остался его герой: маленький, плешивенький, такой незащищенный. Это просто уникальный актер, неимоверного таланта! Но для меня еще очень важно единомыслие с артистом. Знаете, я каждый день мысленно разговариваю с ним. Мы ведь вдвоем затеяли новую работу и были на пороге дня, когда должны были сказать: «Мотор!». Я очень просил его не умирать. Он пообещал, но слова не сдержал…
В роли комиссара Вавиловой я не видел никакой другой актрисы, кроме Нонны Мордюковой, хотя понимал всю сложность работы с ней. Ее, кстати, Британская энциклопедия назвала одной из 10 лучших актрис ХХ века именно за роль в «Комиссаре». И первое время зрителям казалось, что главные в фильме — Мордюкова, с ее могучим талантом, Быков, с его актерской универсальностью. И только где-то из-за кулис выглядывает некое очаровательное существо. Но если вы сегодня пересмотрите картину, то заметите: произошло феноменальное смещение акцентов. Сегодня Рая Недашковская как бы отодвинула всех и стала главной героиней. И получился фильм о материнстве и любви.

«МНЕ ГОВОРИЛИ,
ЧТО НУЖНО ПЕРЕДЕЛАТЬ
ЕВРЕЕВ НА ТАТАР»

— Как вы отыскали Раису Недашковскую?
— Я не мог найти актрису на роль Марии, жены Магазаника-Быкова. Та, которая была выбрана, мне не нравилась. И вот я проезжаю через Одессу, и мой приятель Георгий Юнгвальд-Хилькевич, работавший на местной киностудии, говорит: «Я сейчас снимаю одну картину. Хочу тебе показать, посоветоваться». Я посмотрел материал. Мне он не понравился, но я всегда стараюсь понять, что можно сделать. И мы с Жорой довольно конструктивно поговорили. Мне там ужасно не понравилась актриса: рыжие волосы, в каком-то шлеме, на мотоцикле — она мне показалась фальшивой. Это и была Раиса Недашковская. Мы назначили друг другу свидание в гостинице. Спустились в ресторан, и, я помню, что публика смотрела только в сторону Недашковской. А один из посетителей все время сверлил меня ненавидящим взглядом и мешал нашему разговору. Я присмотрелся — это был ныне покойный Фрунзик Мкртчян. По этому поводу я, конечно, претерпел много волнений. В общем, мы с Раей улетели в Каменец-Подольский, сделали там фотопробы, и я позвонил в Москву директору студии: «Я заменю актрису!». В то время сделать это было практически невозможно — такое сходило с рук разве что Бондарчуку, Пырьеву или Ромму. Тем не менее Недашковская вошла в эту очень сложную группу, которая сначала ее не приняла, а потом нежно полюбила. «Сегодня Рая Недашковская как бы отодвинула всех и стала главной героиней фильма»

— Почему вы называете группу сложной?
— Потому что постановочная группа у меня была с бору по сосенке. В принципе, фильм невозможно снять, не собрав ее «под себя», но мне это сделать не дали. Группу сформировали в ялтинском филиале киностудии Горького, куда ссылали проштрафившихся, как на рудники. И началась тотальная пьянка и прочие прелести.

— Что для вас было самым сложным в съемках?
— Одна из самых трудно решаемых сцен — с табуном лошадей. На место съемок под Херсон сначала выехали конники вместе с дрессировщиком, который имел покадровый план того, что ему нужно сделать. Но когда мы прибыли следом, выяснилось, что всадники пьяные, лошади раскованные, а дрессировщик вообще до места не доехал — запил по дороге. Там был настоящий ад: запредельная жара, в заболоченных местах, где мы снимали, нас сжирали комары. Меня лягнула лошадь, поврежденная нога почернела, и я передвигался на костылях. Остановиться и заняться травмой было невозможно, хотя меня пугали гангреной. А еще я пообещал Мордюковой обязательно снять сабельную атаку, и она тренировалась на лошади, каждый день спрашивая меня: «Ну когда?». — «Не сегодня, потом». И в последний съемочный день я развел руками: «Мы не будем это снимать».
Не передать обстановку, в которой мы работали. Картину тормозили, приезжали бесконечные комиссии. Грозные телеграммы из центра, еще не дойдя до меня, становились известны всей группе. Попробуй-ка после этого собери и мобилизуй сотрудников, которые считают тебя крейзи. Но мы играли в эту игру — съемки фильма — очень искренне, и люди преображались прямо на глазах: вчерашние алкаши с ялтинской студии протрезвели и стали первыми помощниками. Наблюдать это человеческое пробуждение было для меня ни с чем не сравнимым счастьем. Потом появился пьяница-замдиректора — капитан КГБ в отставке. Это единственный человек, которого я не позвал на премьеру. Он мне сам позвонил и спросил: «Ну, вышла наконец наша картина?». Я положил трубку — не мог преодолеть чувство брезгливости.

— В конце фильма есть сцена, когда евреев гонят на смерть.
— Это было впервые в кинематографе, намного раньше, чем у Спилберга. У меня есть давняя статья из газеты «Таймс», в которой сказано, что Спилберг великолепно скопировал два красных цветовых пятна из фильма Аскольдова «Комиссар». Это правда. «Проход обреченных», как мы его называли, не был выписан в сценарии, он был закамуфлирован. Мы приехали в замечательный украинский городок Каменец-Подольский и узнали, что местная еврейская община очень обижена, так как хулиганы сожгли синагогу. Ни один еврей не захотел принять участие в нашей съемке (никто из них просто не верил, что такой фильм можно снять в нашей стране). Что делать? Я посылаю телеграмму секретарю ЦК Украины Скабе (помню дословно): «Товарищ Скаба, мы снимаем фильм о революции и хотим показать не только страдания простых людей, но и как еврейская беднота примыкала к восставшему русскому народу. Помогите нам!». Сверху поступило распоряжение организовать массовку: «Выделить для съемок «Комиссара» по два еврея с фабрики, завода, кожкомбината», — но собранные люди все равно не хотели ничего делать. И тогда перед ними выступила Нонна Викторовна Мордюкова: «Товарищи евреи! Как вам не стыдно? Мы снимем очень хорошую картину, и она обязательно выйдет!». После чего мы сняли этот фрагмент, и он преследовал нас 21 год. Из-за него, по сути, фильм и пострадал. Когда работа была завершена, мне на разных этапах приемки было предложено бесчисленное количество поправок, и главная — убрать сцену «прохода обреченных». Говорили даже, что нужно переделать евреев на татар. Я не сделал ни одной поправки, потому что прекрасно понимал: сделав хотя бы одну, вынужден буду сделать вторую, третью, четвертую… И картина умрет.

© 2019 SphäreZ – Russischsprachige Zeitschrift in Deutschland

Impressum