Свободный язык – свободное слово!

В словаре Гете – 600 тысяч слов.
Ты не Гете – запомни тысячу!
Свободно говорить – в свободной стране.
Слово - не воробей, схватывай налету!
Владеешь языком – владеешь собой.
Язык без срока годности.
Запасайся словами.
Язык твой - друг твой.
Имей сто друзей!
Язык - душа страны.
Загляни в нее.
Читай Шиллера, как Пушкина.
В подлиннике.
Хочешь жить в Германии, старайся знать язык!
Живешь в стране – говори на ее языке.

• Этот непревзойдённый Гердт

К столетию со дня рождения

Вспоминает Татьяна Александровна Правдина-Гердт

Они познакомились поздно, пройдя навстречу друг другу долгий путь: Зиновию Герду было 44 года, Татьяне Правдиной – 32, у обоих позади уже были браки. Ее приставили к известному артисту переводчицей на время гастролей театра по арабским странам. И Татьяна Александровна, как оказалось, настолько отвечала всем требованиям звезды, что они составили Пару – не по воле случая, а по закону гармонии жизни.

Мы встречаемся с Татьяной Правдиной-Гердт на даче в Пахре. Они всегда собирали тут большие компании друзей трижды в год: 25 января (в Татьянин день), 9 мая и 21 сентября, в день рождения Зиновия Ефимовича. Эта традиция сохранилась и после ухода Гердта, даже 19 лет спустя… За эти годы Татьяна Андреевна, конечно же, устала давать интервью и, похоже, и вправду рассказала прессе уже все, что можно было. Осталось не оглашенным самое дорогое, личное, глубокое… А я хочу говорить с ней про Зиновия Ефимовича Гердта, ее мужа и самого близкого человека, с которым она прожила вместе 36 лет. Значит, про то самое – «личное и глубокое».

– Даже много лет спустя после смерти Зиновия Ефимовича ваш дом в Пахре полон гостей. Гердт любил большие компании, он был «душа нараспашку»?
– На этой даче всегда было полно народу, ведь он больше всего на свете любил пообщаться с людьми, с друзьями. Но истинных друзей, таких совсем-совсем настоящих, у него было немного, все еще с довоенных времен. Самый близкий – Исай Кузнецов, писатель, драматург. Зиновий Ефимович ведь родился в городе Себеж Псковской области. Приехал в Москву мальчиком, поступил в училище, потом на завод пошел. В то время все предприятия устраивали театры рабочей молодежи. ТРаМом при ФЗУ электрокомбината руководил Валентин Плучек, позднее драматург Арбузов. Накануне войны из этой студии сделали театр. У них была знаменитая постановка «Город на заре» о строительстве Комсомольска. Особенность этого спектакля в том, что каждый артист писал свою роль сам, сочинял развитие роли. И Зяма играл скрипача Веню Альтмана.

– А потом началась война…
– Вместе с Исаем Кузнецовым они записались добровольцами и ушли на фронт. Зяма проучился два месяца в саперном училище под Москвой, а потом попал на фронт, под Белгородом был ранен. Жива еще женщина, которая вынесла его с поля боя, – Вера Любимовна Вебская… Зяма с ней тоже всю жизнь дружил. Мы с ней до сегодняшнего дня перезваниваемся и общаемся. Верочка вынесла на себе под пулями раненого Зяму. А дальше оказалось, что в полевом госпитале нет гипса. В итоге развился остеомиелит – воспаление костной ткани, при котором она не срастается. И началось «лежание» по госпиталям. Последним из них была Боткинская больница в Москве. Все предыдущие десять операций ничего не дали, и было принято решение ампутировать ногу. В Боткинской работала хирургом необыкновенная женщина – Ксения Винцентини, первая жена конструктора Сергея Королева. И вот она везла Гердта на каталке в операционную и перед последним наркозом шепнула: «Попробую вдоль». То есть не ампутировать, а еще раз прооперировать. И чудо: 11-я операция прошла успешно, кость срослась, правда, нога стала на 8 см короче. Зиновий Ефимович подшибал каблук на 4 см, но все равно хромал. Конечно, это всю жизнь ему мешало. Из-за этой травмы и хромоты искривился позвоночник, продавилось легкое и было всегда травмированным. От этого или не от этого, но Гердт умер от рака легкого…

– Можно сказать, что именно «благодаря» своим травмам Зиновий Ефимович оказался в кукольном театре?
– Знаете, есть такая категория «судьба». Когда Зяма лежал в госпитале в Новосибирске, туда приехал с гастролями кукольный театр Образцова. Раненых вынесли на носилках и самых тяжелых положили в первом ряду. Зяма потом рассказывал, что он смотрел больше на ширму, чем на артистов. И понял, что в ней спасение: за ширмой не видно, какой ты артист – хромой, с ногой или без…
И только-только выписавшись из госпиталя – это был уже 1945 год, – Зиновий Ефимович пришел в театр Образцова, поняв, что он может за ширмой играть. Образцов спрашивает его: «Вы какой-то стишок знаете? Прочтите». Он знал. И начал им читать, и читать, и читать, пока не понял, что они просто, так сказать, расширяют свой кругозор. А он стоит на костылях, читает стихи. И через час этого «выступления» говорит: «Я устал». И тогда Образцов ему сказал: «Мы принимаем вас в стаю». Они в это время ставили «Маугли», поэтому – «стая», в которой Гердт, как сам говорил, «пропасся» больше тридцати лет.

– Как у Гердта появилось желание выйти из-за ширмы на авансцену?
– Тембр его голоса был удивительный, невероятный. И благодаря голосу и великолепной дикции он попал в кино – его первым фильмом стал «Фанфан-тюльпан». Это была роль опять же «за ширмой»: Гердт читал текст за кадром. Но мир кино его принял: стали снимать сначала в каких-то эпизодах, потом Тодоровский в «Фокуснике». А когда Швейцер решил снимать «Золотого теленка», то в роли Паниковского он видел Ролана Быкова. Но позвал Гердта: «Зяма, подыграй роль…» То есть нужно было просто бросать реплики. Посмотрев материал, Швейцер огласил: «Всё, ты снимаешься. И Ролан тоже так считает». Ролан Быков тоже позвонил ему и сказал: «Зяма, я видел это. Не может быть и речи: снимаешься ты!»
Гердт всегда говорил, просматривая свои фильмы: «Это не то», и очень редко: «Да, это пристойно». А Швейцер ведь режиссер был необыкновенный! У него нет ни одного фильма, где бы все артисты не сыграли свои самые лучшие роли. Я помню, Олегу Янковскому после «Крейцеровой сонаты» я сказала: «Олег, ты понимаешь, что это лучшее из того, что ты играл?» – «Да, конечно!» Все играли в «Теленке» замечательно. А ведь там были Юрский, Куравлев…
В «Золотом теленке» есть один кадр, мгновенный, про который я Зяме всегда говорила: «Вот тут ты достиг Чаплина» (Гердт вершиной актерского мастерства считал Чарли Чаплина). Ведь интересно в искусстве только одно: про человека. Все остальное – мура! Только про человека… Там есть сцена, когда они пилят гирю. И Паниковский Шуре говорит: «Пилите, Шура, пилите, они золотые…» Балаганов спрашивает: «А вдруг они не золотые?» И дальше крупный план на секунду, лицо Паниковского: «А какими же им быть?!» Он говорит Шуре, а по лицу видно, что он знает, что они не золотые, но есть какая-то такая жуткая надежда: «А вдруг…» Хотя он все понимает. Вот это грандиозно! У Зямы даже было на этот счет такое выражение: «Сегодня я прикоснулся к планке, у меня было несколько секунд…»

– Зиновий Ефимович считал Паниковского своей лучшей ролью?
– Нет.

– А какую же тогда?
– Ту, что не успел сыграть. Была такая телепередача «Гердт читает Бабеля» – «Одесские рассказы» Бабеля. И он мечтал сделать моноспектакль «Закат»…
Пожалуй, из сыгранных ролей Зяма особенно любил кукольного своего конферансье, любил абсолютно. И вообще, пребывание в кукольном театре он считал главной удачей в жизни, в том смысле, что действительно кукольное мастерство необыкновенно. Кукла, оказывается, может все. И трагедию, и комедию. Но я никогда не слышала, чтобы Гердт сказал: «Вот это мое самое лучшее». Именно это его постоянное недовольство собой и делало его артистом «чаплинского толка», что, по-моему, и есть достижение высшей планки искусства.
Видите ли, у Зямы, как у человека лирического по сути, самым большим увлечением в жизни была поэзия. Своих стихов он не читал, хотя писал, но не считал это стихами: писал на дни рождения, мне записки посылал в стихах. Но знал он такое количество стихов – представить себе нельзя! Скажем, он выступает на каком-нибудь творческом вечере, и его просят: прочтите Пастернака то-то и то-то. Он задавал вопрос (и я всегда говорила: «Ты людей ставишь в дурацкое положение»): «Вам в какой редакции: первой или второй?» Он знал его всего!
Грех так говорить, но я считаю, что он читал стихи лучше всех. Зяма говорил: «Когда ты читаешь стихи вслух – это как если ты ешь вкусную конфету и хочешь, чтобы твой близкий ее тоже попробовал. Вот что это такое. Ты делишься собственным восхищением этой поэзией, вот для чего ты вслух это читаешь». Он сам читал стихи необыкновенно! Читал всегда и везде: ехали ли мы в машине или просто гуляли…

– В одном интервью Зиновий Ефимович признался: «Мне повезло: я не играл барахла»…
– Но один свой фильм он так и не позволил мне посмотреть. «Укрощение огня»: про ракеты, Циолковского, Королева… Он и сам не смотрел, и мы увидели только после его смерти.
Тут надо сказать, что Зиновий Ефимович обожал автомобили. И всю жизнь у него была мечта иметь машину с автоматической коробкой передач, потому что с больной ногой ему трудно было жать на сцепление. И вот, наконец, он получил машину с «автоматом». Ехал как-то по городу, и на Пушкинской площади у него закончился бензин. Канистры нет, ничего нет, двинуться нельзя. Стоит и «голосует», чтобы кто-нибудь остановился. Тормозит один и спрашивает, что случилось. «Бензин кончился». – «Стойте, сейчас приеду». Это был режиссер Даниил Храбровицкий. Он вернулся с канистрой бензина, заправили машину. Гердт говорит ему на прощание: «Я ваш должник навсегда». Проходит не помню сколько времени. Звонок. «Зиновий Ефимович, вы помните, что вы мой должник?» – «Да». – «Я снимаю фильм. Будете у меня играть изобретателя Карташова?» И Зяма там играл, потому что он сказал: «Я твой должник». Он в этом смысле был абсолютно человеком слова.
Зяма всегда говорил: «Только я знаю, за что слыву и что я есть на самом деле». А я ему на это: «Уничижение паче гордости. Ты же прекрасно понимаешь, как тебя встречают люди». Потому что, когда его не стало, знаете, что меня действительно утешало? Когда мне вдруг говорили: «Редко увидишь, когда чужие внуки о ком-то плачут». Это правда. Я никогда не забуду, как мы пошли с Зиновием Ефимовичем на Усачевский рынок, и какой-то работяга-мужик говорит ему: «Можно тебя на минутку? Я рад тебя увидеть и хотел сказать: спасибо за все, что ты делаешь». Понимаете? У меня ком к горлу: какой-то проходящий мимо грузчик на рынке! Вот так-то… Его любили люди разных возрастов, разных профессий, социальных слоев, потому что у него, я бы сказала, была чистая биография. Биография замечательная. Еврей из местечка, сам себя сделавший, войну честно, по-настоящему прошедший, одиннадцать операций перенесший, оставшийся хромым и не жаловавшийся никогда.
Я помню, мы были в поездке по Америке, и Танька Догилева говорит: «Как я устала!..» А я ей: «Таня, знаешь, что вот этот, который тебе почти дедушка, – я ни разу в жизни не слышала от него слов „я устал“. Он никогда их не позволяет себе». Любимым его ответом на вопрос «Как ты себя чувствуешь?» было: «Шикарно!» Это было его любимейшее слово. Я даже предложила на его памятнике написать в ответ на вопрос «Как там дела?» – «Шикарно!».

– Гердт любил, когда его хвалили, или стеснялся этого?
– Понимаете, нет таких людей (а если кто утверждает обратное, то это лукавство), которые не любят, когда их хвалят. Ни черта подобного! Вам приятно, когда говорят: «Ой, как ты хорошо выглядишь!», да? Может, ты и сама думаешь, что плохо, но если кто-то это сказал, то сразу чуть-чуть легче.

– После смерти Зиновия Ефимовича вы не могли представить другого мужчину рядом с собой?
– Я знаю, что бывают бабы, которые в 70 лет влюбляются, но я и в 68 влюбиться не смогла. Не могу себе даже представить такого! Это не называется уже любовью – это некая организация бытовой жизни. Или кому-то скучно и в быту сложно, или, опять же, – побег от одиночества. Вот мне моя дочка говорит: «Мама, я не понимаю, как ты можешь жить в одиночестве?» Ни черта подобного! Я не в одиночестве живу. Я живу в уединении. Это совершенно другое. Скучно? Мне не бывает скучно. Не бывает, потому что я думаю, читаю… Вот с общением становится все хуже и хуже, потому что люди уходят, уходят, уходят…
Первые два года после его ухода я вообще была вне себя. Я никому не звонила, ни с кем не встречалась: все время впадала в какой-то ступор… Знаете, есть такая домашняя телефонная книжка. Вот я ее открываю, а там его почерком телефон и имя написаны – и все, я отпадала, я не могла…
Что такое сойти с ума от чьей-то смерти, я знаю: моя мама умерла столь неожиданно для меня, что я полтора часа была сумасшедшей. Я помню это, при мне была Катя и рассказывала, что я говорила, что делала, – это было совершенно вне здравого смысла. Знаете, я так устроена неудачно, что не плачу от большого горя. Я могу заплакать, когда петля на чулке спустится, а когда беда – я не могу слезу пустить. И после ухода Зямы я два года была в каком-то странном состоянии. Например, совсем не могла читать. Не могла читать по-русски, а по-английски могла. Вот такое было состояние. «Депрессуха», как это у нас называется. Но время делает свое. И я поняла, для чего я живу: чтобы моя дочка дольше не оставалась крайней, не становилась сиротой. Когда мы жили с Зямой вместе, мне казалось, что если он уйдет первым и я вдруг останусь одна, то я жить не смогу. Потом я поняла, что я не имею права так поступить, потому что есть дочь Катя. И я придумала себе, будто Зиновий Ефимович уехал в такую гастроль, что его просто рядом сейчас нет. И я не хожу на кладбище… То есть я хожу на могилу Зиновия Ефимовича, слежу, чтобы там было в порядке, потому что она не одной мне принадлежит: приходят люди, которые его талант почитают. Но я думаю, что пройдет лет полтораста, и кладбищ не будет вовсе. Или будут, как мне кто-то сказал, в Интернете. Пусть кто-то говорит, что он приходит на могилу, и ему отпускает душу и все такое… А у меня ничего не происходит. Я прихожу туда только для того, чтобы все аккуратно было. Но не к нему прихожу. Его там нет! И никогда не было! Разве это соединяет людей после смерти – лежащие кости? Ерунда! Соединяет совершенно другое. Я вот до сих пор, когда что-то происходит, машинально думаю: а Зямка что бы на это сказал? А как бы он отреагировал на это? И только так можно остаться верным…
Понимаете ли, чтобы в любви быть счастливым, нужно уметь дружить. Я считаю (и Зиновий Ефимович был со мной согласен), что дружба гораздо более высокое чувство, чем любовь. Только по одной причине: дружба не бывает несчастной. Дружба всегда счастливая. И еще огромное свойство – товарищество. Ведь что труднее всего в жизни? Просить. Просить трудно. А товарищ – это тот, кого просить не надо, кто сам знает, догадается. И твоя боль и забота – она и его тоже. Так что мы с Зямой очень дружили.

Беседовала
Настасья КОСТЮКОВИЧ

Две истории из жизни Зиновия Гердта

Театральный роман

На дворе стоял 1932 г. 16-летний Зяма пришел в полуподвальчик в Столешниковом переулке в скупку ношеных вещей, чтобы продать пальтишко (денег не было совсем). И познакомился там с женщиной, в которую немедленно влюбился. Продавать пальтишко женщина ему нежно запретила («Простынете, молодой человек, только начало марта»). Из разговора о погоде случайно выяснилось, что собеседница Гердта сегодня с раннего утра пыталась добыть билеты к Мейерхольду на юбилейный «Лес», но не смогла. Что сказал на это 16-летний Зяма? Он сказал: «Я вас приглашаю».
– Это невозможно, – улыбнулась милая женщина. – Билетов давно нет…
– Я вас приглашаю! – настаивал Зяма.
– Хорошо, – ответила женщина. – Я приду.
Нахальство юного Зямы объяснялось дружбой с сыном Мейерхольда. Прямо из полуподвальчика он побежал к Всеволоду Эмильевичу, моля небо, чтобы тот был дома. Небо услышало эти молитвы. Зяма изложил суть дела: он уже пригласил женщину на сегодняшний спектакль, и Зямина честь в руках Мастера!
Мейерхольд взял со стола блокнот, написал в нем волшебные слова: «Подателю сего выдать два места в партере», не без шика расписался и, выдрав листок, вручил его юноше. И Зяма полетел в театр, к администратору. От содержания записки администратор пришел в ужас: «Никакого партера! Пущу постоять на галерку…» Но обнаглевший от счастья Зяма требовал выполнения условий. Наконец компромисс был найден: «Подойди перед спектаклем, – сказал администратор, – может, кто-нибудь не придет…»
Ожидался съезд важных гостей. Рассказывая эту историю спустя 60 с лишним лет, Зиновий Ефимович помнил имя своего невольного благодетеля: не пришел поэт Джек Алтаузен! И вместе с женщиной своей мечты 16-летний Зяма оказался в партере на юбилейном спектакле мейерхольдовского «Леса». И тут же проклял все на свете. Вокруг сидел советский бомонд: тут Бухарин, там Качалов… А рядом сидела женщина невозможной красоты в вечернем платье. На нее засматривались все гости – и обнаруживали возле красавицы щуплого подростка в сборном гардеробе:пиджак от одного брата, ботинки от другого… По всем параметрам именно этот подросток и был лишним здесь, возле этой женщины, в этом зале…
Гердт, одаренный самоиронией от природы, понял это первым. Его милая спутница, хотя вела себя безукоризненно, тоже явно тяготилась ситуацией.
Наступил антракт; в фойе зрителей ждал фуршет. В ярком свете диссонанс между Зямой и его спутницей стал невыносимым. Он молил бога о скорейшем окончании позора, когда в фойе появился Мейерхольд.Принимая поздравления, Всеволод Эмильевич прошелся по бомонду, поговорил с самыми ценными гостями… И тут беглый взгляд режиссера зацепился за несчастную пару. Мейерхольд мгновенно оценил мизансцену – и вошел в нее с безошибочностью гения.
– Зиновий! – вдруг громко воскликнул он. – Зиновий, вы?
Все обернулись.
Мейерхольд с простертыми руками шел через фойе к 16-летнему подростку.
– Зиновий, куда вы пропали? Я вам звонил, но вы не берете трубку…
(«Затруднительно мне было брать трубку, – комментировал это Гердт полвека спустя, – у меня не было телефона». Но в тот вечер юному Зяме хватило сообразительности не опровергать классика.)
– Совсем забыли старика, – сетовал Мейерхольд. – Не звоните, не заходите… А мне о стольком надо с вами поговорить!
И еще долго, склонившись со своего гренадерского роста к скромным Зяминым размерам, чуть ли не заискивая, он жал руку подростку и на глазах у ошеломленной красавицы брал с него слово, что завтра же с утра увидит его у себя… Им надо так о многом поговорить!
«После антракта, – выждав паузу, продолжал эту историю Зиновий Ефимович, – я позволял себе смеяться невпопад…» О да! Если короля играют придворные, что ж говорить о человеке, «придворным» у которого поработал Всеволод Мейерхольд?
Наутро 16-летний «король» первым делом побежал в дом к благодетелю. Им надо было о стольком поговорить! Длинного разговора, однако, не получилось. Размеры вчерашнего благодеяния были известны корифею, и, выпрямившись во весь свой прекрасный рост, он – во всех смыслах свысока – сказал только одно слово:
– Ну?
Воспроизводя полвека спустя это царственное «ну», Зиновий Ефимович Гердт становился вдруг на локоть выше и оказывался невероятно похожим на Мейерхольда…

Рассказал Виктор ШЕНДЕРОВИЧ

Розыгрыш

– Вы никогда не наблюдали за людьми, у которых начисто отсутствует чувство юмора? Я всегда испытывал к ним нездоровый интерес, более того – коллекционировал. Одним из выдающихся экземпляров моей коллекции была Сарра – администратор нашего Театра кукол. Милая, добрая, славная женщина, но шуток не понимала решительно. Все мы ее, конечно, разыгрывали, а я – больше других. Она, правда, не обижалась, а только обещала: «Зяма, тебе это боком выйдет!»
И вышло.
Как-то Театр кукол гастролировал в небольшом российском городке. Шло расселение артистов. Я быстро обустроился в своем номере, соскучился в одиночестве и отправился в фойе на поиски приключений. Спускаюсь по лестнице и вижу: стоит наша пышная Сарра, засунув голову в окошко администратора, и ведет напряженную беседу. Понимаю, что вопросы обсуждаются важности чрезвычайной: кого из актеров перевести с теневой стороны на солнечную и наоборот; кого переместить из двухместного номера в трехместный, а кому «по штату» полагаются отдельные хоромы…
Вид сзади открывается просто роскошный. Идея у меня еще не созрела, но импульс уже появился – и я несусь по ступенькам вниз. А когда достигаю цели (Сарры), материализуется и идея. Я хватаю нашего администратора за самое выдающееся место, мну его все и при этом еще и трясу… Класс? Сарра в негодовании оборачивается и… оказывается не Саррой!
Мог ли я вообразить, что есть на свете еще одна женщина с формами подобного масштаба?! Я лихорадочно соображаю, что идеальный выход из ситуации, в которой я оказался, – умереть на месте. И действительно, со мной начинает происходить нечто подобное: сердце замирает, кровь перестает течь по жилам, я с головы до ног покрываюсь липким холодным потом… Тут добрая незнакомка начинает меня реанимировать. Она хватает меня за шиворот, не давая грохнуться на пол, бьет по щекам ладонью и приговаривает: «Ну-ну, бывает, не умирайте.. Ну, пусечка, живите, я вас прошу! С кем не случается – ошиблись жопой».
Я выжил… Оказалось, она – доктор химических наук, профессор, большая умница. Мы с ней продружили все две недели, на которые нас свела в этой гостинице моя проклятая страсть к розыгрышам…

Пересказал
Станислав САДАЛЬСКИЙ

© 2017 SphäreZ – Russischsprachige Zeitschrift in Deutschland

Impressum