Свободный язык – свободное слово!

В словаре Гете – 600 тысяч слов.
Ты не Гете – запомни тысячу!
Свободно говорить – в свободной стране.
Слово - не воробей, схватывай налету!
Владеешь языком – владеешь собой.
Язык без срока годности.
Запасайся словами.
Язык твой - друг твой.
Имей сто друзей!
Язык - душа страны.
Загляни в нее.
Читай Шиллера, как Пушкина.
В подлиннике.
Хочешь жить в Германии, старайся знать язык!
Живешь в стране – говори на ее языке.

• Народный Войнович России

26 сентября
Владимиру Николаевичу исполнилось 85!

 

Что определяет место и значение писателя в жизни и литературе? Если звания и отличия, то у Войновича их немало: член Баварской Академии изящных искусств и Сербской Академии наук и искусств, Почетный член Российской Академии художеств и Почетный доктор Ноттингемского университета в Англии и Мидлберри колледжа в Соединённых Штатах и Почетный член Американского общества Марка Твена. Тиражи книг? Они – миллионные. Языки, на которые эти книги переведены? Их десятки…
Наконец, Владимир Войнович – автор «Чонкина». И этим уже многое сказано. Из-за «Чонкина» Войнович в 1980 году лишился советского гражданства и вынужден был покинуть родину. Сегодня «Чонкин», принесший Войновичу всемирную славу, переведен на 35 языков. Только на английском «Чонкин» издавался больше десяти раз, а общий тираж перевалил за полмиллиона…

Отвечая на вопрос о собственном месте в литературе, писатель напомнил о разговоре, который ведут персонажи в его романе «Москва 2042» – один персонаж спрашивает другого: кто самый лучший писатель? А тот отвечает: если я скажу, что я, будет нескромно, а если скажу, что не я, – будет неправда.

- Но если всерьез: литература – не скачки на ипподроме, а, скорее, огород, где у тебя своя грядка, и на этой грядке писатель, если он настоящий, выращивает такие овощи, какие, кроме него, никто другой вырастить не может. Любой писатель неповторим и никто за него не напишет того, что должен написать он.

.Когда Войнович собрался в Москву, родные не поддерживали его, считали, что ничего из него не выйдет. Действительно, в Москве у него не было ни друзей, ни работы, ни денег. Но путь в столицу – нормальный путь любого талантливого провинциала. А Войнович, как потом стало понятно, – самородок. Он добился своего, став знаменитым писателем, добился всего сам. Его книги, хоть и очень разные, словно объединены завораживающим биением жизни. «Писательство, – по мнению Войновича, – это тот род занятия (может быть, даже единственный), для успеха в котором жизненный опыт совершенно необходим».

Работая на радио как сочинитель песен, он сразу стал угоден властям, включая Хрущёва, который даже «пропел»с трибуны Мавзолея его «Гимн космонавтов». Но от репутации поэта-песенника Войнович отказался…
«Поэзия более лёгкий жанр, чем проза,- скажет он потом,- это как плыть по реке:здесь берег, там бакены…Есть ориентиры (строфы, размеры), а проза – это безбрежный океан, хоть туда поворачивай, хоть сюда».

Есть у писателя книга «Замысел». Искренняя, откровенная, эта книга не вписывается ни в какой жанр: она отчасти роман, отчасти – мемуары. Она о смысле жизни, о Замысле и замыслах, о том, зачем писатель взялся за своё дело, что и кому хотел сказать и доказать. Войнович называет эту свою миссию «попыткой объяснить себе себя и себя – другим, и других – себе»… Согласитесь, не есть ли это то, с чем мало кто справился в литературе?!.

«…Моё прошлое…стоит только чуть-чуть напрячься – и вот она, вся моя жизнь, где я вижу себя одновременно и маленьким мальчиком Вовой, и пожилым дядей, которого зовут по имени отчеству, и ремесленником, и солдатом, и пастушонком, и рабочим, и сочинителем, и диссидентом, и эмигрантом, и себя разного в разных местах, где жил – от Душанбе и Ходжента до Мюнхена и Вашингтона. Всего этого не изобразить никаким искусством».

«…Кто бы ни стоял за нашим созданием, трудно не увидеть, что каждый человек несёт в себе некий Замысел, вложенный в него и составленный в виде загадки. Ключа к загадке нет, но есть разбросанные там и сям туманные намёки на то, что она существует и при некотором усилии поддаётся разгадке, хотя бы приблизительной».

«…Я считаю, что основа Высшего замысла в том, что всякая человеческая жизнь самоценна, независимо от её практических результатов. И к моей жизни это относится тоже».

- Насколько важны для писателя его национальные корни?
- Ни насколько. Важны страна, среда, язык и культура, среди которых он вырос.. У Булата Окуджавы отец был грузин, мать – армянка, а сам он, не зная хорошо никакого языка, кроме русского, считал себя по национальности москвичом. При этом он, конечно, был русским писателем. Единственным критерием может быть только самоидентификация. Кем себя чувствуешь, тот ты и есть. А формально национальность в нормальных странах совпадает с гражданством.

Обладатель немецкого паспорта, будь он по рождению кем угодно, считается немцем. А гражданин Франции – французом. Я как-то рассказывал, что сотрудницу «Голоса Америки» Зору Сафир, работавшую гидом на выставке в Москве, посетитель спросил, американка ли она. Ответ был утвердительным. Спрашивавший попробовал уточнить: «Чистая американка?»
«Да, как будто сегодня душ принимала».– улыбнулась она.
Человек, не оценив иронии, продолжал допытываться: «Чистокровная?» На что получил ответ: «У нас в Америке чистокровными бывают только собаки и лошади».

Это утверждение применимо и к России.

Мой отец – русский сербского происхождения, мать – еврейка. Мне в 1980 году в Германии сделали операцию на сердце, во время которой перелили всю кровь. Так что теперь во мне течет немецкая, а скорее всего, турецкая кровь, поскольку турки –основные доноры в Германии. У них денег мало, а крови много, вот они ее и сдают.

Мои предки по отцовской линии, имея одни и те же корни, были сербскими дворянами, венецианскими дожами, австрийскими военачальниками и русскими адмиралами. Два Войновича – Марко и Йован – при Екатерине командовали, один – Черноморским флотом, другой – эскадрой. Писатель Иво Войнович был классиком сербохорватской литературы, а Петр Войнович, – австрийским писателем. А еще был австрийский генерал во время Первой мировой войны, он упоминается в «Похождениях Швейка».

Вообще, что такое национальность, никто толком не знает, потому человек должен признаваться тем, кем он сам себя ощущает.
В связи с объединением Европы давно уже пропагандируется идея ввести новую национальность – европеец. Это бы мне подошло.

- Что такое интеллигенция сегодня?
- На мой взгляд, интеллигенты – это хорошо воспитанные бедные люди. Те, кто за небольшую зарплату, почти задаром, учит, лечит, работает в библиотеке, музее…
Если человек становится богатым, он перестаёт быть интеллигентом. Интеллигентность требует самоотверженности. Доктор Гааз – пример из русской истории. Он был главным врачом московских тюрем, посвятившим свою жизнь облегчению участи заключённых. Все его сбережения ушли на благотворительность, и он умер в нищете.

Но вернёмся к «Чонкину.» Первое издание романа было еще в начале 80-х годов в подпольном издательстве «Солидарность».Тогда никакой презентации, конечно, быть не могло. Но именно то издание Войновичу дороже многих других.

- Как возник «Чонкин»? Откуда он такой?
- Из деревни, конечно. Он, действительно, простодушен, а кажется дурачком, потому что не понимает мелких людских хитростей. Мне очень удобно, легко с ним: от имени Чонкина могу говорить что хочу.

- Как появился ваш «Чонкин»?
- Постепенно. Сначала был рассказ о деревенской девушке, которая полюбила солдата. Они встретились вечером накануне войны.Я понимал, что герой, каким его считала Нюра, должен быть написан по контрасту с её представлением, – простой и придурковатый. Но образа не было. А однажды я вдруг отчётливо вспомнил, что видел такого бедолагу, когда служил солдатом в армии, и наша часть стояла в Польше. Да это же Чонкин! Вот так и родился образ.

Когда я написал первый большой кусок романа и отнес его в «Новый мир», начались проблемы. Твардовский, который ко мне очень благоволил, отнесся к «Чонкину» критически, а может быть, даже ревниво: Бровкин, Травкин, Теркин, Чонкин… Он хотел, чтобы я изменил фамилию героя. И пока писал, многие «ловили» меня на перекличке с Тёркиным, как бы упрекая. Теперь так уже не думают, потому что Чонкин стал образом самостоятельным

- Сегодня, размышляя о литературе ушедшего столетия, приходишь к выводу, что истинно народными персонажами русской литературы справедливо назвать прежде всего Тёркина и Чонкина. В чем секрет успеха романа, который популярен и спустя десятилетия после выхода в свет?
- Долговременный успех литературного произведения объясняется, на мой взгляд, тем, что автору удалось создать образ героя, который может стать фигурой нарицательной. Такие персонажи, как Дон Кихот, Швейк, Плюшкин, Чичиков, Обломов, Тёркин, Остап Бендер, запоминаются читателем легко и надолго. Надеюсь, что Чонкин относится к их числу.

- Скажите, сколько лет вы писали этот роман?
- Почти 50!

- Между второй и третьей книгой такой большой перерыв. Что вам мешало закончить роман?
- Обстоятельства в лице советской власти. Для работы над таким произведением требуется определённое состояние, спокойный эпический настрой, а этого я как раз и был долгие годы лишен. Кроме того, возвращаясь к старому замыслу, трудно вернуть прежнее состояние души. Я, конечно, помнил о «Чонкине», замысел мучал меня. Возможно, именно так чувствовала бы себя женщина, которая выносила тройню, двоих родила, а третьего оставила в животе на неопределённое время…

- Когда, наконец, вышла третья часть книги, первый тираж разошёлся мгновенно. Все хотели знать, что дальше будет с Чонкиным. Не умирает ли он в конце?
- Конечно, нет: Чонкин бессмертен. В последней книге, завершившей трилогию, Иван Чонкин дожил до старости. И с Нюрой они встретились в финале книги, но уже старыми людьми…

- Как вы относитесь к экранизациям «Чонкина»?
- Их было не так уж много. В 1995 году по роману снял фильм чешский режиссер Иржи Менцель. Продюсером был англичанин Эрик Абрахан, а актёры – русские. Чонкина прекрасно сыграл Геннадий Назаров, Нюру – Зоя Буряк. В фильме были заняты Зиновий Гердт, Валерий Золотухин, Алексей Жарков …
Фильм небольшой, 90 минут. Конечно, многое туда не вошло. Но экранизация часто разочаровывает или не удовлетворяет автора, а порой и зрителя. Ведь, например, роман всегда содержит много линий, мыслей автора, присутствует и подтекст, словом, – то, что на экран, в полном объёме не попадает

- До фильма Иржи Менцеля была и у Эльдара Рязанова попытка поставить «Чонкина»…
- Верно. Но тогда Россия ещё не была к этому готова. Страна бурлила в политических противоречиях. Шел 1989 год. Ещё был Советский Союз, советская армия, советские генералы, выступавшие против «Чонкина» с гневными речами. В тех условиях на Рязанова оказывалось давление, потому, к сожалению, та попытка не удалась.

- Ваши отношения с кинематографом начались давно?
- В кинематографе я прожил довольно большую жизнь. Когда начинал, многие считали меня сценаристом, говорили: «пишет кинематографично». В 1961-м, когда появилась первая повесть «Мы здесь живём», вдруг приходит телеграмма от самого Ивана Пырьева: «Поздравляем с выходом замечательной повести, мечтаем, чтобы она появилась на экране».
На Мосфильме, куда я пришёл, меня встретили Иван Пырьев и режиссёр Константин Воинов, автор многих фильмов, включая кинобестселлер «Женитьба Бальзаминова». Со мной сразу же заключили договор, была организована съёмочная группа, хотя я ещё не написал ни строчки сценария.
Представьте, молодой автор был очень горд, увидев на дверях нескольких комнат павильона таблички: «Мы здесь живём». Когда сценарий был готов, сказали, что нужна небольшая правка. Но потом они от меня просто стали прятаться. И это закончилось ничем.

Через два года в «Новом мире» был напечатан рассказ Войновича «Хочу быть честным». Сценарий уже лежал на Ленфильме. И тут опять телеграмма-приглашение от Пырьева.
Снова пришёл на студию. Снова были Пырьев и Воинов. Они были влюблены в этот рассказ и хотели его поставить. Пырьев говорил, что очарован, что главный персонаж Евгений Самохин – это настоящий национальный характер. Когда Войнович заметил, «однажды вы меня уже бросили на полпути», Иван Александрович ответил, что даёт честное слово: от этой вещи не отступится!
Потом поехали на Ленфильм, с трудом получили обратно сценарий. Писатель его доработал. Сценарий был принят, но история повторилась.
Выяснилось, что рассказ к тому времени уже раскритиковал партийный идеолог, секретарь ЦК Ильичёв, и судьба фильма была решена.

Сценарий по рассказу «Два товарища» Войнович написал для экспериментального объединения, которым руководил Григорий Чухрай. Сценарий был принят, но шёл 1968-й год, и на писателя начались гонения за то, что он подписывал письма в защиту осуждённых писателей. Запретили пьесы, сценарии Войновича.
Всё же по просьбе Ларисы Шепитько он написал сценарий «Владычица» и опять без какого-либо продолжения… В итоге все сценарии, кроме «Мы здесь живём», были приняты и оплачены (государство несло убытки), но в работу не запущены. Всё запрещалось, потому что Войнович сам уже стал запрещённым писателем…

В 1982 году писатель приступил к роману «Москва 2042», а завершил его только через четыре года. Эта смешная и пророческая книга вызвала в своё время яростный протест солженицынских фанатов («солжефренов», по выражению Войновича.)
В 2002 году Войнович, один из немногих писателей, позволявший себе говорить о Солженицыне без лицемерия, выпустил «Портрет на фоне мифа», книгу, которая, несомненно, стала принципиальным событием в русской мысли.
Солженицын, по словам Войновича, – большое общественное, историческое, литературное явление. Он вошел в историю, и его оттуда не вычеркнешь. Но всё же он человек со своими достоинствами и недостатками, а не икона, на которую должно молиться… Войнович подчёркивает, что культы любых личностей для него невыносимы, и культ личности Солженицына тоже.

В нашу эпоху подмены понятий, когда рыночный успех стал синонимом художественного, Войнович напоминает нам, что ещё существует гамбургский счёт. И никакие заслуги прошлого не могут улучшить или предопределить качества того, что человек делает сейчас. А глупость, сказанная даже великим человеком, не перестаёт быть глупостью.

- Спрашиваю о «Шапке» – книге и фильме.
- Шапка» сначала была напечатана за границей. Считая, что она перекликается с «Шинелью» Гоголя, к первой публикации я поставил эпиграф: «Эта шапка сшита из шинели Гоголя».

- И почему Вы потом его сняли?
- Подумал, что читатель может воспринять это как литературную игру. А мне важно, чтобы человек, который читает, верил, что именно так все и было. Не зря ведь один критик в ругательной статье написал (почти каламбур): «Войнович придерживается чуждой нам поэтики изображения жизни «как она есть»! Смешно, но я был с ним вполне согласен – правильно он сформулировал мое кредо.
Когда меня спрашивают, считаю ли себя исключительно сатириком, я всегда отвечаю: «Нет, это не я сатирик, а действительность сатирична и гротескна».

Тем не менее о Войновиче обычно говорят как о сатирике. Более того, он давно уже числится в ряду самых выдающихся представителей этого рода литературы. Известный английский писатель-сатирик Малькольм Бредбери в одной своей статье даже назвал Войновича дуайеном (то есть старейшиной) сатириков ХХ века.

- В 1989 году «Шапка» была, наконец, напечатана в Советском Союзе. Вы тогда, впервые после эмиграции, приехали в Москву…
- Среди людей, встречавших меня в московском аэропорту, – а я вернулся одним из первых, я рвался сюда – надежда меня вернула, – был и мой старый друг Константин Воинов. Он очень хотел снять «Шапку». И снял её. По-моему, фильм получился неплохой, динамичный и смешной.

- Среди написанного Вами много вещей документального толка, начиная с «Иванькиады», очерков «Антисоветский Советский Союз» и писем правительству. Эта приверженность документу идёт оттого, что писатель Войнович не отделяет свою жизнь от творчества?
- Я убедился на «Чонкине» и на «Москве 2042», что жизнь и художественный вымысел совсем недалеки друг от друга, причём, одно влияет на другое. Обстоятельства жизни писателя формируют то, что он пишет. Но есть и обратная связь – вымысел писателя потом влияет на его жизнь. Скажем, моя биография легла в основу «Чонкина», а «Чонкин», выйдя из-под пера, лепил мою биографию дальше. Меня из-за «Чонкина» выгнали из Союза писателей. И жизнь, благодаря литературному герою, круто изменилась.
Когда я начинал писать, не собирался стать документалистом. Я обратился к документу и к иронии, как к спасению. Ирония и самоирония помогает держать дистанцию. Она, как и интуиция, бывает умнее ума и подсказывает порой парадоксальное и самое правильное решение.

В издательстве «Эксмо», где напечатана трилогия «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина», было опубликовано «Персональное дело». Это биография писателя в протоколах, стенограммах заседаний Союза писателей, документы, публицистика разных лет. События, описываемые в книге, непосредственно касались Войновича как русского писателя и советского человека. Отстраненное восприятие фактов, ирония и самоирония, присущие его творчеству, дали возможность увидеть и ощутить в этой книге, как драматическая судьба автора переплелась с судьбой страны

- Книга оформлена оригинально. Автопортрет на обложке, сделал её особенно выразительной. Вы ведь не часто иллюстрируете свои книги?.
- Почти никогда. Но если портрет или мой рисунок оказываются кстати, очень доволен.
Когда начинал рисовать, мне казалось, что литература и живопись совместимы: порисую немного, потом буду писать. На самом деле – это совсем не так. Написать картину – почти как написать рассказ. Не умею одновременно заниматься тем и другим. Когда был литературный период: писал «Чонкина», другие книги…

Последние пятнадцать лет Войнович известен не только как писатель, а и как художник. Выставки его картин успешно проходят в Берлине и Вене, в Кельне и Мюнхене, в Москве и Русском музее Санкт-Петербурга…

Войнович – плодовитый художник, в его собрании более трехсот полотен. Названия картин, тем, циклов остроумны. Это портреты, пейзажи, юмористические циклы, грустно-иронические зарисовки. Живопись для него – очередное приключение.

- Ваша жизнь удалась? Вы добились в жизни всего, чего хотели?
- Добился меньше того, что мог бы, но намного больше того, что ожидал. Профессия писателя интересна тем, что есть иллюзия, будто что-то ещё есть впереди. Игру свою я выиграл. «Чонкина» дописал. Всегда старался и стараюсь жить по совести и писать по способностям. Жил честно, остался самим собой. Когда писатель отступает от правды, ему отказывают ум и талант.

Я жил, как было жить нельзя,
Одним назло, другим на зависть,
Пред сильными не лебезя,
И перед слабыми не чванясь.

Не то, чтобы героем был,
Но честь берёг и скромный дар свой.
Народ жалел, страну любил,
Что не скажу про государство.

Беседовала
Светлана БЕРЕЗНИЦКАЯ

 

* * *

Cвой юбилей писатель отметил в кругу близких людей в Центральном Доме Литераторов. В центре события – автобиография живого классика.В вечере приняли участие лучшие театральные коллективы столицы: театр «Геликон-опера», театр «У Никитских ворот», театр Стаса Намина, театр Елены Камбуровой «Кураж», театр «Мост». На празднике выступили писатели и поэты, журналисты, знаменитые режиссёры, художники, актёры, певцы: Марк Захаров, Марк Розовский, Вениамин Смехов, Михаил Ефремов, Александр Филиппенко, Дмитрий Певцов, Дмитрий Быков, Владимир Вишневский, Вадим Жук, Александр Городницкий, Борис Львович, Эдуард Успенский, Андрей Макаревич, Татьяна и Сергей Никитины, Тимур Шаов – весь цвет культуры России был в этот вечер в переполненных залах ЦДЛ.
В малом зале была открыта выставка картин художника Владимира Войновича.

* * *

Предлагаем нашим читателям сказку из книги Войновича «Альбом. Сказки для взрослых. Стихи на полях»

Мы лучше всех

В некотором царстве, в некотором государстве жили-были мы, и мы были лучше всех. Вернее, сначала мы были такие, как все. Вечером ложились, утром вставали, весной сеяли, осенью собирали, зиму на печи проводили, детей зачинали.
Но однажды мы решили, что мы лучше всех. Скинули царя, поставили председателя, стало у нас не царство, а председательство. Председатель согнал нас на митинг: «Отныне, — говорит, — товарищи, мы лучше всех. Кто за? Кто против? Кто воздержался?»

Сначала были такие, которые против — их, понятно, уволокли. На мыло. Потом уволокли воздержавшихся. Назначили новое голосование. Кто за то, что мы лучше всех? Мы стали в ладоши хлопать.
— Позвольте, — говорит председатель, – ваши аплодисменты считать одобрением предыдущих аплодисментов. Мы ему в ответ выдали бурные аплодисменты.
— Позвольте ваши бурные аплодисменты считать одобернием продолжительных. Тут мы и вовсе впали в раж и в овации.— Да здравствует председатель, да здравствует председательство, да здравствуем мы, которые лучше всех!

Кричим, плачем, руками плещем, на ладонях мозоли такие набили, хоть гвозди без молотка заколачивай. Гвозди, однако, заколачивать некогда, надо же заседать на собраниях, выступать на митингах, помахивать ручками на демонстрациях.

Тут надо несколько слов сказать о наших обязательствах.

Мы, конечно, и так уже были лучше всех, но, собираясь между собой, брали на себя обязательство быть еще лучше. Один, скажем, говорит: «Беру на себя обязательство стать лучше на шесть процентов». Аплодисменты. Другой обещает быть лучше на четырнадцать процентов. Продолжительные аплодисменты. Третий говорит: «А я беру обязательство стать лучше на двести процентов». Ему, конечно, самые бурные аплодисменты и звание «лучший из лучших».

Но не самый лучший, потому что самым лучшим у нас завсегда был наш председатель.

А вокруг нас другие люди живут. Раньше они считались такими, как мы, но с тех пор, как мы стали лучше всех, они, понятно, стали всех хуже. Ну, и в самом деле. Живут скучно, по старинке. Вечером ложатся, утром встают, весной сеют, осенью собирают, зиму на печи ппроводят, детей зачинают, в свободное время пряники жуют. Обыватели, одним словом.

А мы живем весело. На работу ходим колоннами. С песнями и знаменами. Лозунги произносим: выполним, перевыполним, станем даже лучше самих себя. А планы у нас серьезные, планы у нас грандиозные. Накопаем каналов, просверлим в земном шаре сквозную дыру, соединимся с Луной при помощи канатной дороги, растопим Ледовитый океан, а Антарктиду засеем овсом. И тогда уж станем настолько лучше всех, что даже страшно.

Постоянно улучшаться очень помогали нам наши философы, писатели, поэты и композиторы. Философы создали передовую теорию всехлучшизма, теорию всем понятную и доступную:«Мы лучше всех, потому что мы лучше всех!» Писатели написали много романов о том, как просто лучшее побеждает менее лучшее, а затем уступает дорогу еще более лучшему. Поэты и композиторы на эту же тему сочинили немало песен, которые помогали нам достичь небывалых высот всехлучшизма.

Высот мы достигли, но всех планов все же не выполнили. Землю сверлили, не досверлили, канат тянули, недотянули, льды топили, не растопили, а овес в Антарктиде еще но взошел. Но наворочали много.

Мы бы еще больше наворочали, но голод не тетка.

Эти-то, которые хуже всех, они свое наработали, сидят, пряники жуют с маслом. Мы на них смотрим с презрением, как на бескрылых обывателей, а кушать, однако, хочется.

Собрал нас председатель: «Мы, — говорит, — хотя и лучше всех, но в пути немного затормозились. А чтобы стать нам еще лучше, надо, говорит, догнать и перегнать тех, которые хуже всех». Ну, стали перегонять. Те, которые хуже всех, зимой еще греются на печи да детей зачинают, а мы уже на поля вышли с песнями да знаменами. Они ждут милостей от природы, когда весна сама к ним в гости придет, когда солнышко пригреет, и только тогда идут сеять, а мы дожидаться не стали и по снегу все засеяли и этих, которые хуже всех, враз догнали и перегнали. Эти, которые хуже, по осени еще на полях ковыряются, урожай собирают, а у нас уже все готово и собирать нечего. Опять зима наступила, эти пряники жуют, а мы лапу, совсем как медведи.

Лапа, как известно, продукт диетический. Ни диабета, ни холестерина, ни солей, ни жировых отложений. При таком питании мозг отлично работает, все время одну и ту же мысль вырабатывает: где бы чего поесть? А поскольку поесть в общем-то нечего, то мозг еще лучше работает, и стала возникать в нем такая мысль, что, может быть, мы лучше всех тем, что мы хуже всех. И мысль эта уже распространяется, проникает и внедряется в наши массы.

Мы лучше всех тем, что мы хуже всех.

И хотя на митингах и собраниях мы все еще говорим, что мы лучше всех, но между митингами и собраниями думаем, что мы всех хуже. Иногда среди нас попадаются разные смутьяны, которые хотят нас принизить и оскорбить, намекая на то, что мы не лучше всех, и не хуже всех, а такие, как все. А мы до поры до времени это терпим, но долго терпеть не будем, уволокем их на мыло.

Потому что мы всегда готовы быть лучше всех, в крайнем случае, сойдемся на том, что мы хуже всех, а вот быть такими, как все, мы, нет, не согласны.

***

В кругу друзей. Справа налево: Владимир Войнович, Аркадий Арканов,
Игорь Иртеньев, Алла Боссарт, Светлана и Юрий Зарубины

Прекрасного писателя, человека редкого обаяния, Народного Войновича России, сердечно поздравляем с юбилеем! Желаем здоровья и творческого долголетия.

© 2017 SphäreZ – Russischsprachige Zeitschrift in Deutschland

Impressum