Свободный язык – свободное слово!

В словаре Гете – 600 тысяч слов.
Ты не Гете – запомни тысячу!
* * *
Свободно говорить – в свободной стране.
* * *
Слово - не воробей, схватывай налету!
* * *
Владеешь языком – владеешь собой.
* * *
Язык без срока годности.
Запасайся словами.
* * *
Язык твой - друг твой.
Имей сто друзей!
* * *
Язык - душа страны.
Загляни в нее.
* * *
Читай Шиллера, как Пушкина.
В подлиннике.
* * *
Хочешь жить в Германии, старайся знать язык!
* * *
Живешь в стране – говори на ее языке.

• Не может быть

Игорь ПОМЕРАНЦЕВ

29 октября – Всемирный день псориаза

Завтра меня здесь не будет. Я съезжаю в другой отель. По соседству. Вид из окна будет тот же: Мёртвое море

Здесь как нигде понимаешь разницу между живым и неживым. Живое дышит. У него вздымается грудь. Мёртвое море – бездыханно. Иногда по нему пробегает рябь. Но и она какая-то павильонная.
Из всех мёртвых морей это – самое здоровое. По крайней мере, оно лечит. В сказках мёртвая вода тоже лечебная. Ею окропляют плоть и мясо, чтобы они срастались.
Из окна я вижу, как малыш, из новеньких, с разбегу бросается в воду и разбивается вдребезги. Рёв и вопли родителей до моего этажа не доносятся. Надо было маме и папе раньше думать. На берегу стоят огромные щиты с инструкциями на иврите, по-английски, по-русски, по-арабски:
ИЗБЕГАЙТЕ НЫРЯНИЯ И ПРЫЖКОВ
НЕ ОКУНАЙТЕ ГОЛОВУ В ВОДУ
НЕ ПЕЙТЕ
ЕСЛИ ПРОГЛОТИЛИ ВОДУ,
БЕЗ ПРОМЕДЛЕНИЯ ОБРАТИТЕСЬ К СПАСАТЕЛЮ
В здешней воде самая высокая в мире концентрация соли, хлора, брома, сульфата, кальция и прочих минералов. Запах серы добивает даже до моего окна.
Иосиф Флавий называл Мёртвое море Асфальтовым. Слово “асфальт” – греческое. Означает – горная смола.
В России асфальт когда-то называли жидовской, иудейской смолой. Обижаться или радоваться не стоит: это всего лишь название.
Воздух над морем тоже целительный. Лично я уверен, что только благодаря этому воздуху в развалинах Кум- рана сохранились древние Свитки Мёртвого моря: комментарии к Книге Аввакума, фрагменты из Третьей книги Моисеевой и пр. Должно быть, аскеты-ессеи хранили их здесь нарочно, зная, что у этого моря Свиткам никакая зараза не страшна. Да и сами ессеи, возможно, были не только монашеским орденом, но и колонией псориатиков.
Звери тоже льнут к этому месту. В оазисе Эйн-Геди мне доводилось гладить диких козерогов, газелей, леопардов. Глаже шкур нигде не сыщешь. Даже верблюды здесь гладенькие. Чтобы потрогать их, я как-то позволил местному бедуину взгромоздить меня между двумя горбами.
Свою рабочую скотину бедуин называл одновременно по-русски и по-английски: very-блюд. Сидеть на этом “блюде” было одно удовольствие: из шерсти здешних «very-блюдов» делают самые мягкие одеяла.
От Содома, что находился на юге Мёртвого моря, осталась лишь гостиница “Лот”. Господь не пожалел на Содом ни серы, ни огня. Серы хватает и по сей день.
В моей нынешней гостинице можно заказать серные ванны. Принимая их, я волей-неволей чувствую себя грешником, чуть ли не содомитом. Смущённо вспоминаю, как поглаживал газель. Но другие варятся в сере самозабвенно.
“Других” здесь хоть пруд пруди. Это люди без национальности. Нет, паспорта и родины у них есть, и самые разные. Но здесь они – псориатики.
Некоторые раскрашены вроде географических карт: на бедре Мадагаскар, на шее Ямайка. Дюжина постояльцев словно покрыта асбестом. Это – чешуйчатые. Новеньким – сразу видно – тесно в собственной коже: они чешутся, скребутся. В результате покрываются “кровяной росой” (rosee sanglante). На их локти, колени, волосы лучше не глядеть. Да и ногти не краше.
Но через неделю-другую иных не узнать: море, дёготь, зелёное мыло, грязь, ртутная мазь, пирогалловая кислота, хризаробин творят чудеса.
Многих курортников, прямо скажу – большинство, я знаю либо лично, либо в лицо. Езжу я сюда уже лет пятнадцать, так что мир псориатиков мне хорошо знаком. Они носятся с собой как с писаными торбами. Считают себя “отмеченными”, чуть ли не аристократами духа. Болезнь их и впрямь загадочна, и по части чешуек им в тонкости не откажешь.
Об их мистическом мироощущении одна швейцарка даже роман написала (“Псори, мон амур”). Случаются здесь и чужаки.
Однажды я обратил внимание на мужчину в бассейне. Я скользнул по нему взглядом и поскользнулся. Мужчина осторожно хлюпал по воде когтеобразной рукой. Слизистая оболочка в моей носоглотке скукожилась. Слюна загустела. Даже мой голос, заговори я вслух, изменился. По коже поползли юркие мурашки.
Я не мог отвести от мужчины глаз. Над его бровями и на тыльной стороне руки темнели аспидно-серые пятна. Кое-где пятна переходили в узлы с плотной эластической консистенцией, величиной с лесной орех. За ушами прятались полипообразные наросты. Лицо было одутловатым, местами бугристым. Морщины казались преувеличенно резкими.
Я нарочно громко поздоровался с ним: “Hi!”. Он набрал воздуху, присвистнул и сдавленно прорычал в ответ “Hi!”. При этом веки его вывернулись, рот перекосился, а нос надломился. Даже нижняя губа отвисла, обнажив дёсна. Честно говоря, я испугался.
Мне было страшно дышать с ним одним воздухом, стоять в одной воде. Тем временем мужчина запустил свои когти в воду, выудил оттуда резиновую крысу и игриво швырнул её мне. Расталкивая плотную воду, я бросился к сходням и с рвением юнги вскарабкался наверх.
Что здесь делал этот прокажённый? Почему он залез в воду без чёрной с белыми знаками робы, без шляпы с широкой белой тесьмой, без трещотки Лазаря, которой прокажённый должен отпугивать здоровых? Я накинул халат и кинулся к администратору гостиницы.
О том, как прокажённого вылавливали сетями, рассказывать не буду. Скажу лишь, что он проявил нечеловеческую сноровку, и это отчасти подтвердило мой диагноз (Elephantiasis Graecorum).
Но это мелкий эпизод. У меня здесь свои дела. Я ищу Розу. Мы познакомились с ней лет сорок назад, в Черновцах. Стоило нам чуть подрасти, и я влюбился в неё. Но родители увезли её в Израиль.
Тогда это казалось диким. Кто мог знать, что Советский Союз сгинет, как Содом и Гоморра, а Израиль прибавит в весе? Но это всё – геополитическая чушь. Дело в том, что когда я обнял Розу в первый раз, я испытал такое острое, такое пронзительное чувство, что невольно прошептал: “Не может быть!”. После я так и называл Розу: “Не Может Быть”. К несчастью, я оказался прав: т а к о е я больше ни с кем никогда не испытывал.
К Мёртвому морю я езжу вот почему. На левой розиной груди, на её нижней границе была “кровяная роса”. От Розы я впервые услышал слово “псориаз”. Ничего, кроме этой “росы”, у меня от Розы не осталось: ни адреса, ни общих знакомых. Я ищу её в гостиницах Мёртвого моря уже пятнадцать лет. А где ещё искать? Слава Богу, псориаз неизлечим. Мучительней всего думать о том, что я уже встретил Розу, но не узнал.
Я пишу об этом, потому что надежд у меня всё меньше и меньше. Мне уже за пятьдесят. У меня к вам просьба. Мольба. Если вы знаете или где-нибудь встречали немолодую женщину по имени Роза с “кровяной росой” (rosee sanglante) на нижней границе левой груди, то напишите мне в любую гостиницу Мёртвого моря. Меня здесь каждая газель знает. Запомнили? Роза, или Не Может Быть.

© 2018 SphäreZ – Russischsprachige Zeitschrift in Deutschland

Impressum