Свободный язык – свободное слово!

В словаре Гете – 600 тысяч слов.
Ты не Гете – запомни тысячу!
* * *
Свободно говорить – в свободной стране.
* * *
Слово - не воробей, схватывай налету!
* * *
Владеешь языком – владеешь собой.
* * *
Язык без срока годности.
Запасайся словами.
* * *
Язык твой - друг твой.
Имей сто друзей!
* * *
Язык - душа страны.
Загляни в нее.
* * *
Читай Шиллера, как Пушкина.
В подлиннике.
* * *
Хочешь жить в Германии, старайся знать язык!
* * *
Живешь в стране – говори на ее языке.

•Другие голоса, другие студии

Игорь ПОМЕРАНЦЕВ

В
Алитусе (Литва) 30 ноября, завершился литературный фестиваль.

Далеко не все работники радио знают о том, что студийные стены отличаются от прочих. Они представляют собой череду перегородок, которые по замыслу проектировщика должны впитывать и гасить звуковую волну. Пространство между перегородками набивают поролоновой крошкой, ветошью, сухим песком. Звук буквально тонет в них, не оставляя ни следа, ни эха.

В 2009 году радио, на котором я работаю уже несколько десятилетий, переехало из центра Праги на окраину, в район городских кладбищ и цветочных киосков. Это тихий гостеприимный район, где без труда сможет найти себе место и христианин, и иудей, и агностик. С некоторых пор на общем кладбище появился участок для мусульман и отгороженное поле для буддистов, останки которых оставляют прямо на земле прожорливым птицам.
По будням я дважды проезжаю на трамвае мимо кладбищ. Утром в трамвае всегда есть группа пассажиров, одетых в чёрное. В руках у них букеты и венки. Выглядят они торжественно. В такой компании чувствуешь себя значительным и жизнерадостным.
Под вечер из окна трамвая хорошо видна стая птиц, то и дело ныряющая вниз, а спустя минуту-другую тяжело подымающаяся в небо. Кажется, что у них вахта, и они методично, строго по часам сменяют друг друга.

Однажды – это было в дни переезда, когда здание радио уже опустело и грузчики вынесли даже рулоны туалетной бумаги – я засиделся в редакции допоздна. Моей целью было «порыться», «покопаться» в стенах студии. Со стороны я, должно быть, выглядел как бомж, обшаривающий мусорный бак или роющийся на свалке. Но «со стороны» рядом не было, и я отдавался своему занятию с энтузиазмом.
Сначала с помощью стального шпателя я очистил стены от мягких плит, сделанных из вспененного полиуретана. После погрузил руки по локоть в поролоновую крошку. Острая боль в указательном пальце левой руки вынудила меня резко вытащить руки. Палец был в крови. Она бодро капала из пореза на пол, и мне пришлось обмотать подушечку ветошью.Внутри стены что-то тенькнуло, словно рядом треснуло стекло. Потом что-то лопнуло или разбилось. Я насторожил ухо. Мой слух обожгли осколки латыни, и я услышал из глубины двух тысячелетий голос Марциала:
Ventris onus misero, nectepudet, excipisauro,
Basse, bibisuitro: carius ergo cacas.
Я записал латинский текст с голоса, включил лэптоп и нашёл в гугле антологию античной поэзии. В переводе на русский эпиграмма звучала так:
В золото бедное ты облегчаешь желудок, бесстыдник
Басс, а пьёшь из стекла. Что же дороже тебе?

Откуда взялась эта эпиграмма? Почему впилась в подушечку? И тут меня озарило! Да это же осколок из моей передачи о стекле. Точно, в ней участвовал античник, и он-то вспомнил Марциала! И не только Марциала, но и Апокалипсис: «Улица города–чистое золото, как прозрачное стекло».
Античник пояснил смысл цитаты: «Отражение света и полная прозрачность. Одна чистота и другая чистота». Между тем кровь остановилась, и я снова полез в простенок.
Что-то или кто-то лизнул мою ладонь, но ещё до этого я услышал треск поленьев и хвороста.Я вспомнил, как когда-то заляпал студию стонами и воплями горящих повитух, толмачей, содомитов, первых красавиц и богатых уродин, чужаков, знахарей. Некоторых привязывали к деревянным щитам и поджаривали снизу, других сажали в бочку, опутав тонкими цепями из рыболовных крючков, а бочку бросали в пламя.
Публика визжала от восторга при виде живого костра со смертником, облачённым в просмолённую сорочку. На огонёк собирались тысячи горожан. Им позволяли подкидывать дрова и вязанки валежника. До сих пор недоумеваю, почему американский редактор велел мне выбросить из передачи о Ренессансе рассказ о беременной, у которой на костре начались преждевременные роды, и зародыш вывалился прямо в огонь.

Ладонь зудела, хотя и не сильно. Я вышел в уборную и помочился на ожог. Туалетной бумаги уже не было, но вода из крана текла. Я вернулся в студию и взялся за своё. В голове ухал филин, в ушах плескались «сгинувшие голоса». Они вели меня за руку на берег пятого океана. Я хорошо знал этот океан: он был моим жилищем, а не чужедальней страной.
Я мог бы с закрытыми глазами найти полку с короткими или средними волнам или схватить за хвост нужный радиосигнал.
На берегу я понял, как дышит бездна, понял, что у воздуха есть своя пучина и глубь.
Пятый океан сделал меня решительным, собранным, вдумчивым. Он втянул меня в драму космического масштаба, не оставив места в уютном тёплом провинциализме. По-настоящему я нашёл себя, заговорив и услышав себя.

Я снова в трамвае. Солнце заходит, и его заход отражается в стеклах трамвайных окон. Над кладбищем парят птицы. Одна из них подлетает к окну и зависает напротив меня. У неё в клюве человеческий глаз. Кажется, что он подмигивает мне.
Я знаю свой маршрут. Он завершится в воздушной яме. Она глубокая и просторная.В ней можно шевелить губами, но бесшумно, бессловесно. Лучшей смерти для слов не придумаешь. Разве не так?

На литературном фестивале в Алитусе Игорь Померанцев получил премию: “За лучший рассказ иностранного автора”. (Бестактных вопросов о числе иностранных писателей и денежном выражении премии автор просит не задавать).

© 2018 SphäreZ – Russischsprachige Zeitschrift in Deutschland

Impressum