Свободный язык – свободное слово!

В словаре Гете – 600 тысяч слов.
Ты не Гете – запомни тысячу!
* * *
Свободно говорить – в свободной стране.
* * *
Слово - не воробей, схватывай налету!
* * *
Владеешь языком – владеешь собой.
* * *
Язык без срока годности.
Запасайся словами.
* * *
Язык твой - друг твой.
Имей сто друзей!
* * *
Язык - душа страны.
Загляни в нее.
* * *
Читай Шиллера, как Пушкина.
В подлиннике.
* * *
Хочешь жить в Германии, старайся знать язык!
* * *
Живешь в стране – говори на ее языке.

НЕ ЛЮБИЛ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ ВЛАСТИ

П

Эльдар Рязанов

рофессионалы все чаще говорят об углубляющемся кризисе, который переживает российский кинематограф. Прославленный режиссер Эльдар Рязанов рассказал нашему корреспонденту о том, как он оценивает ситуацию в российском кино, объяснил, почему вышел из Союза кинематографистов, и поделился личным опытом противостояния властям, с которыми Эльдар Александрович почти всю жизнь был вынужден иметь дело.
-Эльдар Александрович, вы поддержали идею создания нового Киносоюза и вышли из старого Союза кинематографистов, в котором состояли почти полвека. Интересно, каким он был в советские времена?
-Союз был объединением, которое защищало кинематографистов от коммунистических руководителей, а не преследовало их за несогласие с начальством.
- Но ведь считается, что, как и все прочие художественные союзы, он был создан для того, чтобы надеть узду на творческих работников.
-Может быть, руководство страны именно на это и рассчитывало, но у кинематографистов, которые инициировали создание союза, были другие намерения. И они, как могли, защищали художников от произвола власти. От центральной власти защитить было трудно, но региональному самоуправству союз препятствовал. И мы относились к нему, как к организации, которая нас оберегает, а не порабощает. Наши корифеи, увешанные орденами и медалями, были очень разные, но они поддерживали друг друга и помогали другим, менее защищенным. Отбивали нападки на наши картины, пеклись о нас. Помню, как Пырьев с Ромом объединились, нацепили на себя правительственные награды и поехали выбивать квартиры мне и режиссеру Анатолию Рыбакову. Долгие годы союз был для меня родным домом – мне нравилась атмосфера, нравились споры об искусстве.
-Вы не идеализируете прошлое?
- Конечно, бывало всякое. После одного моего выступления, где я позволил себе резко не согласиться с идеологическим нажимом на кинематографистов, легендарный секретарь СК Марьямов сказал мне: «А я-то держал тебя за порядочного человека…» У нас были разные понятия об этике, как и с нынешним руководством союза.
-Видимо, по представлениям Марьямова порядочный человек был обязан поддерживать партийный порядок.
- Да, но при этом мы могли спорить, даже ругаться. В союзе был воздух товарищества. Конечно, брежневское время не могло не подпортить атмосферу, но до того, до чего дошло сейчас, не доходило. Чтобы в творческом объединении устроили вертикаль власти, стали назначать угодных начальству и гнать неугодных – такого не было даже в самые застойные времена. Я уж не говорю о том, что «Золотой орел» принес с собой запах советской казенщины. Мне в такой организации делать нечего, и я давно перестал чувствовать себя ее членом. Сейчас произошло лишь оформление того, что случилось значительно раньше.
-Вы критиковали руководство СК и перед V съездом кинематографистов в 1986 году, когда Союз возглавлял Кулиджанов, но тогда вы из него не вышли…
-Тогда я прошелся по нашим «киногенералам» или «неприкасаемым», как называли официозных кинематографистов вроде Ростоцкого и того же Кулиджанова, который за 15 лет, что он был председателем СК, не сделал ни одной картины, но стал Героем Социалистического Труда и лауреатом Ленинской премии. Но тогда я верил, что союз можно изменить к лучшему. И действительно, с приходом Элема Климова, а потом Андрея Смирнова союз взял курс на перемены.
-Вы тоже могли сделаться неприкасаемым, ведь вас уже в молодом возрасте «узнали те, кто снизу, и те, кто сверху», как сказал о себе Арчил Гомиашвили после того, как сыграл Остапа Бендера. Почему вы не стали генералом от кино?
- Я старался, но у меня не получилось (смеется). Каждый раз что-то мешало. Видимо, дух противоречия. И нелюбовь к представителям власти, которую они не могли не чуять – чутье-то у них было звериное. Меня лично «пометил» главный идеолог партии Суслов в своем выступлении, кажется, на XXI съезде КПСС. Тем, кого они считали более или менее своими, тоже приходилось несладко. Министр кинематографии Ермаш вроде благоволил Глебу Панфилову, но «Жанну Д’Арк» снять не дал, а «Тему» на полку отправил. Так что поневоле вспомнишь Грибоедова: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь».
- С какими еще киноначальниками вам приходилось иметь дело?
-Со всеми. Я испытал на себе весь диапазон отношений власти – от обласкивания до облаивания. Предыдущий министр кинематографии Алексей Романов вызвал меня к себе, когда узнал, что я пригласил Смоктуновского на главную роль в «Берегись автомобиля!». И грозно спросил: «Как вы могли взять его на роль жулика?! Он же играл Ленина!». Я ответил: «Он у меня будет играть в другом гриме». «Ну и что?!» – сказал министр. А когда я уходил, Романов добавил: «Да, неразборчивый у нас Смоктуновский!». У меня почти такой же вопрос, как у министра: как вы могли взять на комедийную роль актера, который до этого не сыграл ни в одной комедии?!> – Я многих перепробовал на роль Деточкина – Леонида Быкова, Куравлева, Ефремова. Олег очень хотел сыграть, но наш художник посмотрел пробы и сказал: «Ребята, да это же волк в овечьей шкуре!». И пришлось ему сыграть следователя Подберезовикова. Леня Быков в гриме Деточкина выглядел, как заклятый враг москалей, Куравлев походил на пролетарского мстителя с Красной Пресни. Тогда я понял, что нормальный исполнитель не может сыграть человека, который, рискуя свободой, крадет машины, продает их, а деньги отправляет в детские дома. Здесь нужен актер, извините за выражение, с «таракана в голове». Поначалу я подумал о Никулине, которого с «тараканами» было все в порядке, но Никулин был занят, и я решил попробовать Смоктуновского. Он странный был человек. Никогда не играл по прямой, всегда какими-то зигзагами. Потрясающий был лицедей. Свободный от всех амплуа и вообще внутренне свободный. Одно слово – гений
-Другой бы не решился спародировать свою великую роль, я имею в виду Гамлета. А вы сразу нашли с ним общий язык?
- Нет. Несколько дней ходили, как два медведя, примериваясь друг к другу, пока не поняли, что мы одной крови. Я, между прочим, приехал пробовать его как раз тогда, когда он снимался в роли вождя. Снимался мучительно, в тяжелейшем гриме, который каждый раз накладывали по четыре часа. И все говорил мне: «Я же совершенно не похож на Ленина, я вылитый Вальтер Ульбрихт, все же будут смеяться…»
-Зачем же Иннокентий Михайлович согласился играть Ленина?
-Ленинградский партийный секретарь Григорий Романов ему сказал, тыкая, как все советские начальники: «Вот тебя за «Гамлета» представили к Ленинской премии. Хочешь получить Ленинскую премию? Не сыграешь – не получишь!» Романов еще угрожал, что Кеша не получит обещанной квартиры. Ну, Кеша и сыграл, сжав зубы, потому что понимал: с волками жить – по- волчьи выть.- Хотел бы я посмотреть на другого в подобной ситуации! Поневоле задумаешься, стоило ли менять одних Романовых на других…
-А с чего это вы стали относиться к коммунистической партии, которая называла себя «ум, честь и совесть нашей эпохи», как к волчьей стае?
- Дело в том, что я обычный нормальный человек. Знаю, подлинный крупный художник не должен в этом признаваться. Он должен чесать левое ухо правой рукой или говорить: «Разве я с вами договаривался о встрече? Не помню…» и прочее. Я же был нормальным человеком, который попал в ненормальную среду. Когда я начал снимать «Карнавальную ночь», появилась статья, подписанная Кокоревой и Парамоновой – не худшими, между прочим, представительницами вашей профессии, которые, не видев ни одного кадра фильма, писали в газете «Советская культура», что на «Мосфильме» молодой режиссер готовит пошлую комедию по пошлому сценарию. А «Человек ниоткуда»? С этим фильмом я попал в историю КПСС, а этим не каждый режиссер может похвастать. Начальству фильм сразу не понравился, и его выпустили одной копией в кинотеатре «Художественный». На фасаде повесили плакат с лохматым Юрским в меховых шортах, с огромным ножом и огромной людоедской вилкой. Мимо ехал в своей членовозке Суслов. И сказал «Снять!». Пырьев попробовал за меня вступиться, но критик Шалуновский – у меня на вашего брата, как видите, память хорошая – написал, что картина глубоко порочна, а вот режиссер Пырьев, видите ли, имеет о ней «собственное другое мнение». Как вам нравится это выражение? А потом был съезд партии, на котором Суслов выступил с докладом, где сказал, что вот партия не жалеет денег на кино, а кинематографисты производят много брака, причем иногда этот брак появляется под загадочными названиями типа «Человек ниоткуда» А на самом деле это человек не оттуда!». Никто из делегатов съезда фильма не видел, но раздался дружный смех и еще более дружные аплодисменты. Через день два эстрадных угодника – знаете присказку «утром в газете, вечером в куплете» – уже исполняли частушку: На Мосфильме вышло чудо с «Человеком ниоткуда». Посмотрел я это чудо – год ходить в кино не буду». Картина легла на полку больше чем на четверть века, до перестройки. Опала сказалась мгновенно – перестали здороваться, звать и принимать, стали отворачиваться. Хорошо еще, что отправили в кутузку фильм, а не автора. Плохо, что вместе с фильмом закрыли развитие направления, которого у нас не было ни до, ни после – юмор абсурда. Мне все это очень не понравилось, и я решил реабилитироваться в глазах власти. Поставить патриотический музыкальный вестерн к 150-летию Бородинской битвы по пьесе «Давным-давно». Казалось бы, то, что надо: и с точки зрения искусства – пьеса-то дивная, и с точки зрения идеологии. Как бы не так! Замминистра культуры Баскаков сказал: «К юбилею Бородина делать фильм о гусарах – рубаках и забияках мы не будем». Вместо «забияк» он употребил другое слово, которое я не рискую воспроизвести.
– Но как же вам все-таки удалось снять эту картину?
- Я натравил на Баскакова Пырьева, и он, не знаю уж каким образом, пробил мою постановку. «Гусарская баллада» должна была выйти на экраны 7 сентября 1962 года, но 30 августа я вдруг узнаю, что премьера отменяется. А министр культуры Фурцева как раз была на «Мосфильме». Я подкараулил ее у кабинета директора. Она вышла и сразу на меня: «Кто вас надоумил взять Ильинского на роль Кутузова? Он же комик! Как только появится на экране, все будут смеяться! Над великим русским полководцем! Замените актера!». «Но я уже не могу его заменить – в фильме зима, а сейчас лето!». «Что вы мне рассказываете? У вас в кино все возможно!» Я понял, что моя попытка самореабилитации с треском провалилась.
И вдруг картину запросили «Известия», главным редактором которых был зять Хрущева Аджубей, с которым я не был знаком ни до, ни после. Надел я галстук и поехал. В зал пришел Аджубей с принцем – консортом, мальчиком лет восьми. Начался просмотр, и вдруг в зале крик: «Папа, не хочу я это смотреть! Не буду я это смотреть!» Аджубей выходит с ребенком из зала. Я понимаю, что погиб окончательно. Сижу в прострации, из которой меня не вывело даже то, что минут через двадцать, когда Наполеон вторгся в пределы нашей великой родины, зять генсека вернулся. После картины пришлось выступать, и я говорил так плохо, как никогда в жизни. Говорил и ненавидел власть, от которой зависел. Потом шел пешком домой и продолжал ее ненавидеть.
А через два дня в «Неделе», приложении к «Известиям», появилась небольшая заметка Натэллы Лордкипанидзе, где было сказано, что фильм хороший, причем главное его достоинство – безупречно сыгранная роль Кутузова. А поскольку в этой системе мнение газеты, редактируемой зятем первого секретаря ЦК КПСС, весило больше, чем мнение министра культуры, то через два дня на фасаде кинотеатра «Россия» висели огромные стенды с кадрами из»Гусарской баллады». Состоялась торжественная премьера, на которой присутствовали все актеры, в том числе Ильинский, даже не подозревавший о том, что он своей игрой оскорбил светлейшего князя и фельдмаршала Кутузова. Потом был большой подвал в «Правде» – это был единственный раз в моей жизни, когда мою картину отметила главная газета партии. Вот так я восстановил свою, погибшую было, репутацию в глазах власть имущих.
- Недавно я перечитывал дневник вашего институтского мастера Козинцева, который тоже очень не любил систему, при которой ему пришлось жить. Как вы с ним ладили?
- Те, кто учился в его мастерской, говорили, что после выпуска, завидев кого-то из нас, он будет переходить на другую сторону улицы. Это был очень умный и блестящий человек, но с ним было трудно. Он нам говорил, что режиссуре научить невозможно и что будет учить нас думать. Ему не нравилось все, что я делаю, и в конце второго курса он мне сказал: «Элик, нам с вами придется расстаться. Вы слишком молоды». Меня спас ответ. Я сказал: «Григорий Михайлович, когда два года назад я к вам поступал, то был еще моложе. Вы могли бы это заметить и тогда». Потом, посмотрев мои фильмы, Козинцев писал мне лестные письма. А после «Карнавальной ночи» сказал:»Ничему этому я вас не учил».
- Это значит, что он действительно учил думать, а не следовать учительским советам… А были ли в вашей жизни времена, когда вы смягчили свое отношение к тем, кто у власти?
Признаюсь вам, что когда пришел Горбачев, я начал верить в эту власть. В какой-то Новый год, когда у меня в гостях был Гриша Горин, мы даже выпили за него, хотя ничто нас не понуждало, как когда-то людей понуждало пить за Сталина. Я с удовольствием сделал передачу о Ельцине с очень жесткими вопросами – мне понравилось, что он был честен, не юлил и не прикидывался. И теперь, когда я слышу ругань в его адрес, думаю о том, что эти ругатели пользуются правами, которые были установлены благодаря ему.

Виктор МАТИЗЕН
«Новые Известия»

© 2019 SphäreZ – Russischsprachige Zeitschrift in Deutschland

Impressum