Свободный язык – свободное слово!

В словаре Гете – 600 тысяч слов.
Ты не Гете – запомни тысячу!
* * *
Свободно говорить – в свободной стране.
* * *
Слово - не воробей, схватывай налету!
* * *
Владеешь языком – владеешь собой.
* * *
Язык без срока годности.
Запасайся словами.
* * *
Язык твой - друг твой.
Имей сто друзей!
* * *
Язык - душа страны.
Загляни в нее.
* * *
Читай Шиллера, как Пушкина.
В подлиннике.
* * *
Хочешь жить в Германии, старайся знать язык!
* * *
Живешь в стране – говори на ее языке.

ВИКТОР ШЕНДЕРОВИЧ

МАЛЕНЬКИЕ РАССКАЗЫ

На коленях
Однажды в нашу музыкальную, имени Игумнова, школу No5 пришел композитор Кабалевский. Самого этого  прихода я не помню,  а  помню последствия  в виде фотографии: сидит, стало быть,  Кабалевский  в  окружении  девочек  в  белых парадных фартучках, а на коленях у Кабалевского сижу я. Эта  фотография  некоторое время  была предметом моей  тайной гордости. Шутка ли – автор всенародно любимой песни “То березка, то рябина…” Добрый высокий седой дедушка с ребенком на коленях…
Много  лет  спустя  я  узнал,  что  Кабалевский   травил   Шостаковича, доносительствовал, чинил  расправы в Союзе Композиторов… Потом  я  услышал скрипичный концерт  Сарасате  и ясно различил в  нем  тему “То  березка,  то рябина…”

Нельзя оставлять  детей  без присмотра.  Посадят на колени  к  кому  ни попадя – вздрагивай потом…

Болельщики

Мы снимали веранду в  доме  у пары старых латышей – думаю, на двоих им было  полтора века. Сыну их, моему тезке, было под  пятьдесят. В доме имелся телевизор, но  смотреть чемпионат мира  по  футболу 1966 года мы  с дедушкой ходили за  тридевять  земель,  в пожарную  часть. Там,  под  каланчой,  я  и переживал за Игоря Численко и Ко. Я не понимал, почему нельзя попросить хозяев пустить нас на время матча к ним. Вместе бы и поболели за наших…
Но болеть  вместе  нам было- не судьба: старики-латыши  болели за ФРГ. Это мне, восьмилетнему, было разъяснено однажды без лишних подробностей – и поразило довольно сильно. Я спросил  у дедушки, почему они болеют за немцев, но  внятного ответа не получил. Я  спросил  у  бабушки -  бабушка почему-то разозлилась. Это было ужасно и совершенно необъяснимо.  Советские люди должны болеть за СССР! И мы с дедом ходили на каланчу.

Штандер

Играли  так:  вверх  бросался мяч, и  все бежали  врассыпную.  Водящий, поймав мяч, диким голосом кричал:
- Штандер И все должны были застыть там, где их заставал этот крик. “Штандер” – “stand hier” -  “стой здесь”… Игра-то  была немецкая!  Но
нас это по незнанию не смущало. Выбрав ближайшую жертву, водящий имел право сделать  в ее  сторону  три прыжка  – и с этого места пытался  попасть мячом. Причем жертва двигаться с места  права не имела, а могла только извиваться. Я был небольших размеров и очень быстренький, что давало преимущество в тактике.
Исчезла эта игра  и канула в  Лету вместе с диафильмами про кукурузу – царицу полей и подстаканниками со спутником, летящим вокруг  Земли. Кукурузы не жаль, подстаканников не жаль – штандера жаль. Хорошая была игра.

Ночь

Мы  живем в одной комнате впятером, мое место – за  шкафом. Шкаф сзади обклеен зажелтевшими обоями. Потом поверх них появилось расписание уроков. А до того – ничто  не отвлекало от жизни. Пока засыпаешь, смотришь на обойный рисунок, и  через какое-то время оттуда начинают выглядывать какие-то  лица, пейзажи…
Из-за шкафа шуршит радиоприемник ВЭФ. У него зеленый изменчивый глаз, а на  передней панели  написаны  лесенкой  названия заманчивых  городов. Перед радиоприемником до  полночи сидит отец и, прижавшись  ухом,  слушает  голос, перекрываемый то шуршанием, то гудением. В Америке убили президента Кеннеди.
Вот бы  здорово не лежать, а посидеть  ночью  рядом с папой и  послушать про убийство. Но если я встану, убьют уже меня…Непонятно  только, почему ночью так  плохо  слышно? – утром  снова  ни гула, ни хрипов. – Вы слушаете “Пионерскую зорьку!” Ненавистный, нечеловечески бодрый голос. Надо вставать.

Училка

В  школе  я  учился  хорошо – думаю,  что  с  испугу: боялся  огорчить родителей.  Каждая  тройка,  даже по самым  отвратительным  предметам  вроде химии, была драмой. Одну такую драму помню очень хорошо.
Дело  было на  биологии. Биологичка Прасковья Федоровна вызвала меня  к доске  отвечать, чем однодольные растения отличаются от  двудольных. Ну,  я, хорошист заморенный, ей все сразу и  доложил: у  этих  корни стержневые, а у этих – мочковатые, у тех то, у этих – то…
Когда я закончил перечисление отличий, Прасковья Федоровна спросила:
- А еще?
Я сказал:
- Все.
- Нет, не все, – сказала Прасковья. – Подумай.
Я подумал и сказал:
- Все.
-   Ты   забыл   самое  главное  отличие!  -  торжественно   сообщила
учительница. – У однодольных – одна доля, а у двудольных – две.
И поставила мне тройку.

Правильные ответы

Тупизна – вещь, видимо, наследственная. Это  обнаружилось много лет спустя, когда у меня подросла  дочка и жена повела ее на  тест в спецшколу. Дочке  было шесть лет – училке, проверявшей дочкино развитие, примерно тридцать. И вот она (в порядке проверки развития) спросила:
- Чем волк отличается от собаки?
Дочка рассмеялась простоте вопроса  (как-никак ей было целых шесть лет)
- и, отсмеявшись, ответила:
- Ну-у,  собаку  называют  другом  человека, а  волка другом  человека назвать никак нельзя.
И снова рассмеялась.
- Понятно, – сказала училка.
И нарисовала  в графе оценки  минус.  Моя бдительная жена это увидела и поинтересовалась, почему, собственно, минус. Тестирующая ответила:
- Потому что ответ неправильный.
Жена поинтересовалась правильным  ответом  – и была с ним ознакомлена. Ответ был  написан на карточке, лежавшей перед училкой: “Собака -  домашнее животное, волк – дикое”. Жена спросила:
- Вам не кажется, что она именно это и сказала?
Тестирующая сказала: не кажется. Жена  взяла за руку  нашу шестилетнюю, отставшую  в развитии  дочку и  повела  домой,  подальше  от  этого  центра одаренности. Через год  в соседнее пристанище  для вундеркиндов привели своего  сына наши приятели,  и  специально обученная тетя  попросила шестилетнего Андрюшу рассказать ей, чем автобус отличается от троллейбуса.

Андрюша  ничего скрывать от  тети  не  стал и  честно  ей сообщил, что автобус  работает  на двигателе внутреннего сгорания, а троллейбус – на силе переменного тока. Оказалось: ничего подобного.  Просто троллейбус с рогами,  а автобус – без. И не надо морочить тете голову!

Страшные слова

Первый раз в жизни я услышал слово “жид” классе примерно в четвертом – от одноклассника Саши Мальцева. В  его тоне  была брезгливость. Я понял, что во мне есть  какой-то  природный изъян,  мешающий  хорошему отношению ко мне нормальных  русских людей вроде Саши Мальцева, – и одновременно  понял, что это совершенно непоправимо. А мне хотелось, чтобы меня любили  все. Для четвертого класса – вполне простительное чувство. Полная несбыточность этого желания ранит  меня до сих пор. Вздрагивать и холодеть при слове “еврей” я перестал только на четвертом десятке  лет. В детстве, в семейном застолье, на этом слове  понижали голос.
Впрочем,  случалось словоупотребление  очень  редко: тема была  не  то чтобы запретной,  а именно  что  непристойной. Как  упоминание о  некоем  семейном проклятье,  вынесенном из  черты оседлости. Только под самый конец советской власти  выяснилось,  что  “еврей” -  это  не  ругательство, а  просто такая национальность.
Было еще  одно страшное слово.  Я прочел его в “Литературке”. Дело было летом,  на Рижском взморье; я уже  перешел в шестой класс и  читал  все, что попадалось под руку. Но  значения одного слова  не понял  и  спросил, что  это такое. Вместо ответа мои тетки, сестры отца,  подняли страшный крик, выясняя, кто не убрал от ребенка газету с этим страшным словом. Слово было – “секс”. Так до сих пор никто и не объяснил, что это такое.

Только “Правда”…

В  Рейкьявике идет матч за шахматную корону:  Спасский – Фишер! Иногда мы даже  разбираем с отцом партии. Я люблю шахматы, на скучных уроках  играю сам с собой на тетрадном листке  в  клеточку. Делается  это так: в тетради в клетку шариковой ручкой рисуется доска (половина клеток закрашивается той же ручкой), а карандашом, тоненько, рисуются фигуры. Ход делается в два приема: фигура стирается ластиком и рисуется на новом месте.
Но  я отвлекся, а в  Рейкьявике Спасский – Фишер Какое-то  время  этот матч – чуть ли не главное событие в прессе: через день публикуются партии с пространными  комментариями…  Потом комментарии  помаленьку скукоживаются, потом  исчезают  тексты партий.  А потом однажды я  читаю (петитом в  уголке газеты): вчера  в Рейкьявике состоялась такая-то  партия матча на первенство мира. На 42-м ходу победили черные.
А кто играл черными? И кого они победили? И что там вообще  происходит, в Рейкьявике?.. Так я впервые был озадачен советской прессой.
О,   это  умение  сказать  и  не  сказать!  Уже  много  лет  спустя,  в андроповские  времена, всей стране  поставило мозги раком сообщение  ТАСС  о южнокорейском   лайнере, нарушившем  наше   воздушное  пространство:   “На подаваемые  сигналы и  предупреждения советских истребителей не реагировал и продолжал полет в сторону Японского моря”.
Как  это: продолжал полет  в сторону Японского моря? По горизонтали или по  вертикали? Стреляли по нему или  нет? Военный был  самолет  или все-таки пассажирский? Понимай как хочешь. А еще лучше не понимай. Напрягись вместе со всем советским народом – и не пойми.

Галич

Дорога  в  стройотряд:  плацкартное   купе,   оккупированное  молодежью семидесятых с гитарами в  руках и либерализмом в башках. Человек,  наверное, двадцать набилось.
А на нижней полке, свернувшись  калачиком, спит  бабка -  полметра той бабки,  не больше… Ну и бог с ней.  Поехали! Взяли чаю, накатили  какой-то спиртной ерунды, расчехлили гитары, и началось вперемежку: Высоцкий  да Ким, да какой-то самострок, да Визбор с Окуджавой…
Допелись до Галича. А что нам, молодым – бесстрашным!..
А бабка  спит  себе – глуховатая, слава богу, да  и, мягко  говоря, не городская. Спели “Облака”, дошли до “Памятников”. Пока допели, поезд как раз притормозил и остановился.
-   И   будут   бить  барабаны!   Тра-та-та-та
Бабка   зашевелилась, приподнялась, мутно поглядела вокруг и сказала:
- А-а… Галич…
И снова легла.
Тут нам, молодым – бесстрашным, резко похужело. Бабка-то бабка, а в каком чине? Нехорошая настала тишина,  подловатая… В этой тишине поезд,  лязгнув сочленениями, дернулся, и мимо окна проплыло название станции.
Станция называлась – Галич.

“Моралка” и “аморалка”

А моего  приятеля Володю Кара-Мурзу в те же годы исключали из комсомола за  “аморальное поведение”.  “Аморалка”состояла  в  том,  что он  пел песни Окуджавы.
Через  пару  лет  комсорг,  исключавший Володю,  прославился  тем,  что развелся  с  женой, брат  которой  был арестован по  диссидентским  делам. В заявлении о разводе этот прекрасный человек прямо написал, что не хочет жить с родственницей врага народа. Это у них, стало быть, “моралка”. Сейчас он полковник ГРУ. Но это так, к слову.

Вставай, проклятьем заклейменный…

В конце  спектакля “Большевики”  по случаю того, что Ленин еще не умер, Совнарком в  полном составе вставал и  пел “Интернационал”. Вставал и зал. А куда было деваться? Впрочем, я, молодой дурак, вставал, помню, совершенно искренне. А отец моего друга Володи Кара-Мурзы не встал.
Спустя несколько минут уже на площади Маяковского к нему подошли двое и поинтересовались:  а  чего  это он не встал?  Кара-Мурза объяснил – и  его арестовали.
Вот такая волшебная сила искусства…

Где мак?

В станционном буфете у столика  стояла  женщина и разглядывала кусочек, оставшийся от съеденной булочки.
- Где же мак-то? – наконец она спросила.
- Чево? – не поняла буфетчица.
- Я говорю: где же мак-то? Я уж почти всю булочку съела, а мака  так и нету…
- Не знаю, – отрезала буфетчица. – У меня все булочки с маком!
- Так вот мака-то нету. Я-то ем, ем, все думаю: мак-то будет когда?
-  А ты  посмотри,  может,  он в конце там,  -  обнадежил  кто-то  из
сочувствующих.
-  Да чего ж  смотреть,  уж ничего не осталось! – в  сердцах крикнула
женщина. – Нету мака-то!
Этот диалог дословно записал  отец,  при  сем присутствовавший.  Год на дворе  стоял  семьдесят девятый.  Что  мака  не  будет, было  уже,  в общем, понятно.

Кориолан

В театры я проходил по студенческому билету, но шел, разумеется, не  на галерку а, дождавшись  темноты,

пробирался в  партер,  где  всегда  были свободные места из невыкупленной “брони”.
Таким образом оказался  я и  в партере театра Моссовета,  где армянский театр играл  шекспировского  “Кориолана”  – на  армянском языке, с  русским переводом. Я  прополз  по  темному  проходу,  нащупал  высмотренное  заранее
свободное кресло, сел и стал шарить руками в поисках наушников.
- Держите, – с акцентом сказал голос рядом.
- А вы? – шепнул я.
- Мне не надо, – ответил голос.
И я надел наушники.
Хорен Абрамян был замечательным Кориоланом – огромным, страстным…
В  антракте  зажегся  свет,  и  вдруг  весь  партер,  по  преимуществу
разумеется, состоявший из московских армян,  повернулся в мою сторону и стал кланяться, улыбаться, воздевать руки и слать приветы.
Секунд  пять я  пытался вспомнить, чем  бы мог  заслужить такую  любовь московской  армянской  общины,

прежде  чем  догадался,  что  все эти  знаки внимания адресованы не мне, а человеку рядом со мной – тому самому, который
отдал мне наушники.
Я обернулся. Это был маршал Баграмян.

Как я был палестинским беженцем

Это со  мною случилось году  эдак в семьдесят седьмом. Режиссер Колосов снимал телефильм про то,  как его жена, народная артистка Касаткина,  будучи советским корреспондентом, гибнет в Бейруте от руки израильской военщины.
Бейрут  нашли  в Троицком переулке  – там  были  такие  развалины, что никаких  бомбежек не надо. Подожгли несколько  дымовых шашек – вот  тебе  и Бейрут.
Палестинских беженцев подешевле набрали в Институте культуры, и в ясный весенний день  я за  три рубля несколько  раз сбегал туда-сюда из  дымящихся развалин на  тротуар,  а  народная  артистка Касаткина как раз  в  это время несколько раз умерла насильственной смертью от руки израильской военщины.
Израильской  военщиной  были  несколько здоровенных  грузин,  найденных ассистентами Колосова там же, в Левобережном очаге культпросветработы… И в целом тоже – очень правдивое получилось кино.

Хьюм и Джессика

…А еще до приезда Демичева в “Табакерку”, и тоже на “Маугли”, к нам в подвал пришли Джессика Тенди и Хьюм Кронин  – знаменитая бродвейская  пара.
Ромео и Джульетту они играли чуть ли не до войны.
А на гастроли в СССР  артисты приехали  в  1980-м  – и  это  одно  уже выдавало некоторую их оторванность от политических реалий.
Пожилым бродвейцам наш спектакль  очень понравился. Маленькая Джессика, прослезившись,  говорила,  что хочет быть  молодой  и  играть вместе с нами;

Хьюм,   высокий  жилистый  старикан,  оказался   человеком  несколько  более практичным.
Он сказал, что все это покупает.
При этих словах г- н Кронин обвел пальцем пространство нашей студии – вместе со всеми студийцами, педагогами и лично Олегом Табаковым.
Далее г- н Кронин конкретизировал свое предложение: переезд в Америку, гастроли  на Бродвее, тур по Европе… А на дворе, напоминаю,  восьмидесятый год: Афганистан,  бойкот Московской  Олимпиады,  и  наши  ВВС  уже готовятся сбивать пассажирские авиалайнеры.
Олег Табаков, человек,  значительно  менее  оторванный от этих  реалий, мягко  заметил бродвейскому  мечтателю, что  предвидит некоторые сложности с выездом такого количества советских студентов на  ПМЖ  в  Соединенные  Штаты Америки…
На что Хьюм ответил:
- Никаких  сложностей.  С  Госдепартаментом  я  договорюсь.

Как  было объяснить этому марсианину, что такое “выездная комиссия”? Олег Табаков, как мог,   познакомил    коллегу   с   обстановкой   на   шарике.

Опечаленный политинформацией,   американец  спросил,    не   может  ли  он  сделать   нам какой-нибудь подарок. Табаков честно ответил, что может.
Через  несколько  месяцев  Олега  Павловича пригласили  в  американское посольство и вручили роскошный звукооператорский пульт. Этот царский подарок служил студии многие годы.
Спустя почти двадцать лет Джессика получила “Оскара” за главную женскую роль в фильме “Шофер  мисс Дейзи”. Ей было уже за восемьдесят…

Весть о ее смерти и смерти Хьюма (он умер совсем недавно, глубоким стариком) неожиданно сильно опечалила меня.
Хорошим людям жизнь к лицу…

Джинсы – быть!

Вместо  года  на  Бродвее  советская  власть разрешила нам  две  недели гастролей в Венгрии.
И  вот в последних числах  мая 1980-го  года я  шагал по  Будапешту  свободный, как  перышко  в  небе.

Мне  нравился  Будапешт,  но  еще  больше нравилось  ощущение абсолютной свободы.  Я брел, куда глаза глядят, и набрел на  лавочку,  в  витрине которой  штабелями  лежали  джинсы. Настоящие!

Не подольский  “самострок”,  сваренный  в  кастрюле,

а  натуральные  «Левайсы.” Ровесники поймут мои чувства без слов, а молодежи все равно не объяснить.
Я судорожно захлопал себя по карманам  -  и  понял, что  все мои хилые форинты остались  в гостинице. Сердце оборвалось, но интеллект работал,  как часы. Я  подошел  к  ближайшему углу, записал  название  улицы,  вернулся  к лавочке, записал номер дома, идентифицировал место на  карте -  и рванул  в гостиницу.
Уже с форинтами  в кармане, выбегая из отеля, я столкнулся с Катариной, нашей переводчицей и гидом.
- О, ВиктОр! – обрадовалась она. – Как хорошо, что вы тут! Мы идем в
музеум: Эль Греко, Гойя…
Какой Эль  Греко -  левайсы штабелями! Я,  как  мог, объяснил Катарине экстремальность ситуации, но не убедил.
- Джинсы – завтра, – сказала она. И тут я Катарину напугал:
- Завтра может не быть.
- Почему не быть? -  В глазах мадьярки мелькнула тревога: может быть, я знаю что – то о  планах Варшавского Договора? Почему бы завтра в Будапеште джинсам -  не быть? Но я  не был похож на  человека из Генштаба, и Катарина успокоилась.
-  Быть!  -  сказала  она.  -  Завтра  джинсы – быть! А  сейчас  -
музеум…
Репутация  культурного  юноши была мне дорога, и я сдался. И  пошел я в музеум,  и ходил вдоль  этого Эль Греко, а на сердце  скребли  кошки,  и все думал: ох, пролечу. Не достанется. Расхватают. Закроют…
Но Катарина была права – джинсы “быть” в Венгрии и назавтра. На каждом углу и сколько хочешь. Я носил их лет пятнадцать.

Желание быть испанцем

Шел восемьдесят четвертый год.
Я  торчал,  как вкопанный,  перед зданием ТАСС на Тверском  бульваре. В просторных окнах-витринах светилась официальная  фотохроника. На центральной фотографии – на Соборной площади в Кремле, строго анфас, рядышком – стояли король Испании  Хуан Карлос  и товарищ  Черненко.  Об руку с королем Испании Хуаном  Карлосом  стояла  королева София;  возле товарища  Черненко  имелась супруга. Руки супруги товарища Черненко цепко держали сумочку типа ридикюль. Но Бог с нею, с сумочкой – лица!
Два – и два других рядом. Меня охватил антропологический ужас.

Я  не был диссидентом, я был  вольнодумец в  рамках,  но  этот контраст поразил  меня в  самое сердце. Я вдруг ощутил страшный стыд за то, что меня, мою страну представляют в мире и вселенной – эти, а не те.
В одну секунду я стал антисоветчиком – по эстетическим соображениям.

Мало выпил

В том же, восемьдесят  четвертом, я сдуру увязался за своими приятелями на  Кавказ.  Горная романтика… Фишт…  Пшеха-су…  Как я вернулся оттуда живой, до сих пор понять не могу. Зачем-то перешли пешком перевал Кутх, – а я даже спортом никогда не занимался. Один идиотский энтузиазм…
Кутх случился у нас субботу, а ранним утром в воскресенье мы вывалились на  трассу  Джава – Цхинвали и сели поперек дороги,  потому что  шагу больше ступить не могли. Вскоре на горизонте запылил этот  грузовик – торговый люд ехал на рынок.
Не взяв ни рубля, нас вместе с рюкзаками втянули под брезент. Войны еще не было,  сухого  закона  тоже;  у ближайшего сельпо  мужчины выскочили  из грузовика и вернулись, держа в пальцах грозди пузырей с огненной водой.
А я был совершенно непьющий,  о чем  немедленно предупредил  ближайшего грузина.
- Не пей,  просто  подержи, – разрешил  он,  передавая мне  полный до краев стакан.
И встав в полный рост в несущемся на Цхинвали грузовике, сказал:
- За  русско-грузинскую дружбу И я, не будучи ни русским, ни грузином, все это зачем-то выпил.
Чья-  то  заботливая рука  тут же  всунула  мне в растопыренную ладонь лаваш, кусок  мяса и соленый огурец. Когда ко мне вернулось сознание, стакан в другой руке опять полон.
- Я больше пить не буду! – запротестовал я.
Грузин пожал плечами – дело хозяйское – и сказал:
-  За  наших  матерей!  В  Цхинвали   меня  сгружали  вручную   -  как разновидность рюкзака.
Но сегодня, после  всего, что  случилось в тех благословенных  краях за двадцать  лет, я думаю: может быть, я мало выпил тогда  за русско-грузинскую дружбу?

Свадьба бабушки и дедушки

…состоялась, пока я был в армии. Вот как это было.
Дед,  старый  троцкист, лежал в больнице для старых большевиков (старым большевиком была  бабушка). При переоформлении  каких-то  больничных бумаг у бабушки и попросили свидетельство о браке, и тут выяснилось, что дедушка  – никакой бабушке не муж, а просто сожитель.
В двадцать пятом году они забыли поставить в известность о своей личной жизни государство, отмирание которого все равно ожидалось по  причине победы коммунизма.  Но  коммунизма не  случилось,  а  в 1981-м лечить  постороннего старика в бабушкиной партийной больнице отказались наотрез.
Делать нечего: мой отец написал  за родителей  заявления и понес  их  в ЗАГС.
Отец думал вернуться со свидетельством о браке. Фигушки В ЗАГСе бабушке с дедушкой дали два месяца на проверку чувств.
За  пятьдесят  шесть лет совместной  жизни  бабушка  с  дедушкой успели проверить довольно разнообразные чувства, но делать нечего – проверили еще.
Потом  – как  вступающим  в брак в первый  раз – им  выдали талоны на дефицитные продукты и скидки на кольца. Отец взял такси и привез стариков на место брачевания. Сотрудница ЗАГСа пожелала им долгих совместных лет жизни.
За свадебным столом сидели трое детей предпенсионного возраста.

Эстрада ждет

Году  эдак  в  восемьдесят  четвертом  случилось  одно  из  первых моих выступлений: на окраине Москвы, в парке имени Дзержинского.
Дзержинского  там как раз не хватало.

Придя  за  кулисы,  я  обнаружил пьяного в  зюзю конферансье – москонцертовского детинушку в розовой рубахе.
Детинушка явно нуждался в расстреле.
- Старик, -  сказал  он, когда я  втолковал ему, что  в  числе прочих
приглашен выступать. – Как тебя объявить?
Видя  состояние товарища  по  эстраде,  я печатными  буквами написал  в тетрадке  свое имя и  фамилию,  выдрал лист и  отдал  его в нетрезвые  руки.
Конферансье прочел и сказал:
- Это мало.
- Нет-нет, – торопливо заметил я. – Совсем не мало. Больше ничего не
надо!
-  Старик!  -  ответил  детинушка  и,  приобняв  меня, обдал запахом,
свойственным этой местности, особенно с утра по выходным. – Ты не волнуйся, я тебя объявлю. Это моя работа – подать артиста публике…
И он меня подал.
- Выступает! – торжественно крикнул  детинушка, как будто за кулисами ждал  выхода  как минимум  Кобзон.  -  Лауреат  премии  журнала “Крокодил”, лауреат “Клуба 12 стульев” “Литературной газеты”, лауреат…
Минуты  за полторы  он напророчил мне  все  звания,  которые предстояло получить в ближайшее десятилетие – и закончил:
- Виталий Шендрякевич!

Без разнарядки

В  восемьдесят  шестом черт дернул меня подать документы  в аспирантуру ГИТИС. Сдавши на пятерки специальность и что- то еще, я доковылял до экзамена по истории партии. (Другой истории, как и другой партии, у нас не было.)
Взявши билет,  я расслабился, потому что сразу понял, что сдам на пять.
Первым  вопросом  была  дискуссия  по нацвопросу  на  каком-то раннем съезде(сейчас уже, слава Богу, не помню, на каком), а вторым – доклад Андропова к 60-летию образования СССР.
Я  все  это,  как  назло, знал и, быстренько набросав конспект  ответа, принялся слушать, как допрашивают абитуру, идущую по  разнарядке из братских республик.
У  экзаменационного  стола  мучалась девушка Лена.  Работники  приемной комиссии тщетно  допытывали  ее о самых простых вещах.  Зоя  Космодемьянская рассказала немцам  больше, чем Лена в тот вечер -  экзаменаторам.  Проблема экзаменаторов состояла в том, что повесить Лену они не могли: это был ценный республиканский кадр, который надо было принять в аспирантуру.
- Ну, хорошо, Лена, – сказали ей наконец, – вы только не волнуйтесь.
Назовите нам коммунистов, героев гражданской войны!
- Чапаев, – сказала Лена, выполнив ровно половину условия.
- Так, – комиссия тяжко вздохнула. – А еще?
-  Фурманов,  – сказала  Лена,  выполнив  вторую  половину  условия.
Требовать  от нее большего было  совершенно бесполезно. Комиссионные  головы переглянулись промеж собой, как опечаленный Змей Горыныч.
- Лена,  – сказала одна  голова. – Вот вы откуда приехали? Из какого
города?
- Фрунзе, – сказала Лена.
Змей Горыныч светло заулыбался и закивал  всеми головами,  давая понять девушке, что в поиске коммуниста – героя она на верном пути.
- Фрунзе! – не веря своему счастью, сказала Лена.
-  Ну,  вот  видите, -  сказала комиссия. – Вы же все знаете, только
волнуетесь…
Получив”четыре,”посланница  советской  Киргизии  освободила  место  у стола, и я пошел за своей пятеркой с плюсом. Мне не терпелось  отблагодарить экзаменаторов за их терпение своей эрудицией.
Первым  делом я подробно  изложил  ленинскую  позицию  по национальному вопросу.  Упомянул прo сталинскую.

Отдельно  остановился  на  дискуссии  по позиции группы Рыкова- Пятакова. Экзаменаторы слушали  все  это, мрачнея от минуты к минуте. К концу ответа меня появилось  тревожное ощущение, что я рассказал им что – то лишнее.
- Все? – сухо поинтересовалась дама, чьей фамилии я, к ее счастью, не запомнил. Я кивнул. – Переходите ко второму вопросу.
Я опять кивнул и начал цитировать доклад  Юрия Владимировича Андропова, крупными кусками застрявший в моей несчастной крупноячеистой памяти. Вывалив все это наружу, я посчитал вопрос закрытым. И совершенно напрасно.
- Когда был сделан доклад? – поинтересовалась дама.
Я прибавил к двадцати двум шестьдесят и ответил:
- В восемьдесят втором году. В декабре.
- Какого числа? – уточнила дама.
- Образован Союз? Двадцать второго.
- Я спрашивала про доклад.
- Не знаю,  – я мог  предположить, что  доклад случился тоже двадцать второго декабря, но не хотел гадать. Мне казалось, что это не принципиально.
- В декабре, – сказал я.
- Числа не знаете, -  зафиксировала  дама и  скорбно переглянулась с другими головами.  И  вдруг, в  долю секунды,  я  понял, что  не поступлю  в аспирантуру.  И, забегая  вперед,  скажу,  что  угадал.  В течение следующих двадцати  минут я  не смог ответить на  простейшие вопросы. Самым простым из них  была  просьба  назвать точную  дату  подписания  Парижского договора  о прекращении войны во Вьетнаме.  Впрочем, если  бы  я вспомнил дату, меня  бы попросили перечислить погибших вьетнамцев поименно.
Шансов не было. Как некогда  говорил нам, студийцам, Костя Райкин: “Что такое страшный сон артиста? Это когда тебя не надо, а ты есть”.
Я понял, что меня – не надо, взял свои два балла и пошел прочь

© 2019 SphäreZ – Russischsprachige Zeitschrift in Deutschland

Impressum