Свободный язык – свободное слово!

В словаре Гете – 600 тысяч слов.
Ты не Гете – запомни тысячу!
* * *
Свободно говорить – в свободной стране.
* * *
Слово - не воробей, схватывай налету!
* * *
Владеешь языком – владеешь собой.
* * *
Язык без срока годности.
Запасайся словами.
* * *
Язык твой - друг твой.
Имей сто друзей!
* * *
Язык - душа страны.
Загляни в нее.
* * *
Читай Шиллера, как Пушкина.
В подлиннике.
* * *
Хочешь жить в Германии, старайся знать язык!
* * *
Живешь в стране – говори на ее языке.

• Этюд

ВЛАДИМИР ВОЙНОВИЧ

Владимир Войнович

Я проснулся среди ночи в неизвестном часу и долго всмат­ривался во что-то смутное, белевшее передо мной, пытаясь определить, где я и кто я.

Чье-то шумное дыхание волнами наплывало слева, чье-то тихое отзывалось справа, я лежал, стараясь не шевелиться, смотрел на то, что белело передо мной, это был, видимо, по­толок, да, похоже, что потолок, белый, с косо размазанными по нему тенями оконных рам.

Я скосил глаза влево: свет уличных фонарей сочился сквозь открытое наполовину окно, слабый ветер шевелил сдвинутые к краям занавески, шум прибоя накатывал вол­нами (значит, там, за окном, было море), я перевел взгляд направо и увидел, что рядом со мной лежит, посапывая во сне, какое-то существо с обнаженным плечом, какая-то жен­щина, может быть, даже моя жена, но, не помня кто я, я не мог вспомнить и кто она, как ее зовут, сколько ей лет, когда мы поженились и есть ли у нас с нею дети.

— Что же это такое? — подумал я не без тревоги. — Отку­да я взялся здесь, как оказались вокруг меня этот потолок, это море и эта женщина, что было до этого и было ли что-нибудь?

Может быть, я только что родился, может, очнулся после , наркоза, после реанимации, может, до этого я попал в ката­строфу, у меня отняли руки-ноги, и обрубок, называемый «Я», не имея памяти, ощущает только то, что сиюминутно воспринимают глаза и уши.

Я пошевелил одной рукой, затем другой. Руки были тяже­лые, но важно, что они были. Были и ноги. Я видел, слышал, двигал конечностями, значит, со мной все в порядке, я цел и невредим, единственное, чего мне сейчас не хватало — это сознания, кто я и где я.

Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться.

В сознании что-то забрезжило…

…По дождливому морю мы плыли на каком-то кораблике, пили водку из граненых стаканов, ловили рыбу на «само­дур», то есть голыми крючками без всякой приманки, пили, жарили на берегу барана, купались, пили, шел дождь и ка­кая-то женщина возбужденно меня вопрошала: “Владимир, почему вы не уезжаете?”

Сейчас, лежа с закрытыми глазами, я вспомнил ее слова и удивился, если можно назвать удивлением то вялое чувст­во, которое во мне возникло. Почему она задала мне этот странный вопрос? Разве я не уехал мальчиком из Петербур­га, разве не ютился в берлинской мансарде, страдая от холо­да, голода, безвестности и унижений, пробавляясь шахматными сеансами, уроками игры в теннис, и не я ли ловил ба­бочек в штате Вайоминг? Куда же мне ехать еще?

Бабочки, теннис, шахматы были связаны одной ниточкой, стоило потянуть за одни конец, как я сразу все вспомнил и сразу себя осознал: я старый человек, у меня все болит, я кое-что сделал в жизни, но зачем, скажите, зачем я написал Лолиту?

Эта мысль явилась ко мне неожиданно. Она меня озада­чила, она меня растревожила; кажется, я никогда не жалел, что написал Лолиту, и даже считал ее своей лучшей книгой, но сейчас мне стало ужасно не по себе, я понял, что это не лучшая, это плохая книга, худшая не только из моих, но и из всех когда-либо написанных книг. Мне стало больно, и я заплакал.

Каждый, кто когда-нибудь о чем-нибудь думал, знает, что мы не всегда, я бы далее сказал, очень редко думаем слова­ми. Мы думаем образами, ощущениями, представлениями, ко­торые затем более или менее беспомощно пытаемся выразить словами. Мыслить и выражать свои мысли — далеко не од­но и то же. Я думаю, многие гении остались человечеству не­известны только потому, что не сумели выразить свои мысли ясно, то есть столь примитивно, чтобы они стали доступны другим.

Я лежал неподвижно и плакал беззвучно, слезы из – под по­луприкрытых век текли по щекам, к подбородку, но, не дой­дя до него, скатывались на шею. Я плакал и думал, что на­писал Лолиту, чтобы потрафить читателю, его больному и извращенному вкусу, потому что мне надоело бедствовать, мне захотелось известности и денег, которые за нее платят, и независимости, которую на них покупают.

Для многих Лолита оказалась полной неожиданностью, критики, застигнутые врасплох, сначала не отзывались, не зная, как реагировать, потом накинулись все сразу, одни пре­возносили, другие ругали, я с радостью воспринимал и то и другое: хорошо, когда хвалят, неплохо, когда ругают, хуже, когда молчат.

Кто-то из критиков назвал меня хулиганом, я был доволен, потому что литература, если хотите знать, есть вид хулиган­ства. Хулиган на улице привлекает к себе внимание тем, что шокирует общественное мнение и общественную мораль.

С помощью Лолиты мне удалось прорвать блокаду непри­знания или, точнее, полупризнания, признания в среде зна­токов и эстетов, которые, когда вам их представляют, дела­ют умильные лица и говорят: “СИ”

Да. в мире знатоков и эстетов меня знали, знали прекрасно, для знатоков было даже престижно быть лично со мною зна­комыми, в моей малой известности для всякого знатока был даже свой шарм, знаток потому и слывет знатоком, что знает известное не всем, а лишь узкому кругу ценителей, так ска­зать, литературной элите.

Лолита принесла мне известность, деньги, и знатоки были разочарованы. Я нужен был им полунищим, в их представ­лении истинный художник и должен быть полунищим, если не нищим вовсе, по их романтическим представлениям он должен петь, как птичка, не заботясь о хлебе насущном, он должен им доставлять удовольствие, пользуясь их малой благотворительностью и ничтожными их подачками, сопро­вождаемыми благодушным Хлопаньем по плечу: “Ладно, ког­да-нибудь разбогатеешь, отдашь” (надеясь, что никогда не разбогатеешь, никогда не отдашь и всегда будешь жить в ощущении своего неоплатного долга).

Потрясенные моим вероломством, знатоки поносили Лоли­ту в своих элитарных кругах, находя в ней много непристой­ности и мало художества, они сами не отдавали себе отчета, что на самом деле недовольны не непристойностями и не ма­лой художественностью, а тем, что я как бы изменил их осо­бому клану, как бы не оправдал надежд, и теперь им для то­го, чтобы по-прежнему слыть знатоками, надо искать мне за­мену, а это не так-то просто.

Я перестал плакать, открыл глаза. В комнате стало свет­лее, перекрестья теней от окна сползли с потолка на даль­нюю стену. Стали видны отдельные предметы: спинка стула с повешенным на него полотенцем и кусок зеркала, отражав­шего угол стоявшего дальше шкафа.

В комнату проникали все новые звуки: торопливый стук каблуков, шуршанье метлы по асфальту, отдаленный гул са­молета.

Вдруг в соседней комнате что-то зашипело, как шипит на сковородке яичница, потом сквозь шипенье пробился звон ко­локолов на башне… Биг-Бен? Нет, Биг-Бен, это, кажется, в Лондоне, а здесь… Где здесь? Что здесь? Лион? Дижон? Монте – Карло? Женева?..

…Раздражающе громко грянула музыка, которую лет пятна­дцать исполняли без слов, подбирали новые, не подобрали, скроили что-то из старых.

И сразу сознание прояснилось, все стало на свои места: я не в Лионе и не в Дижоне, никогда я не играл в теннис, не ловил бабочек в штате Вайоминг. И Лолиту писал не я. Я не так уж и стар и лежу рядом со своею женой в сочинской го­стинице у Черного моря. Срок нашего пребывания здесь кон­чается, скоро мы вернемся в Москву, я засяду за стол сочи­нять что-нибудь длинное или короткое и кроме всего прочего запишу этот бред, возникший у меня от того, что я пил вод­ку, как в молодости, гранеными стаканами! и был уже сильно пьян, когда какая-то женщина (Алла? Неля? Леля?) возбуж­денно меня вопрошала: “Владимир, почему вы не уезжаете? Неужели вы думаете здесь что-нибудь изменить?” И я, по­мнится, наклонился к ней и, с трудом ворочая языком, обе­щал, что как только выйдем на берег, я обязательно что-ни­будь или  всё  изменю.

Сочи, 1979, — Штокдорф, 1981

© 2019 SphäreZ – Russischsprachige Zeitschrift in Deutschland

Impressum