Свободный язык – свободное слово!

В словаре Гете – 600 тысяч слов.
Ты не Гете – запомни тысячу!
Свободно говорить – в свободной стране.
Слово - не воробей, схватывай налету!
Владеешь языком – владеешь собой.
Язык без срока годности.
Запасайся словами.
Язык твой - друг твой.
Имей сто друзей!
Язык - душа страны.
Загляни в нее.
Читай Шиллера, как Пушкина.
В подлиннике.
Хочешь жить в Германии, старайся знать язык!
Живешь в стране – говори на ее языке.

• Герой Второго Уровня

Роман. Фрагменты.

Александр Архангельский

В центре сюжета – создатель виртуальных музеев, историк Павел Саларьев; он получает заказ на голографический музей заполярного металлургического комбината и знакомится с владельцем, Михаилом Шерманом. В первом фрагменте мы присутствуем в кабинете Шермана в тот момент, когда ему предъявляют результат работы; во втором – Шерман и Саларьев спускаются в шахту и говорят о проекте исторической социальной сети; в третьем Саларьев и его любовница, сидя друг напротив друга в номере красноярской гостиницы, переписываются в скайпе, а жена Саларьева, случайно вошедшая в скайп, читает эту переписку.

1
Павел косил осторожным глазом. Он видел Шермана – вблизи – впервые. Михаил Михалыч был доволен; руки сложил под галстуком и даже стал поглаживать животик большим оттопыренным пальцем.
Перед ним на трех экранах разворачивалась вся история Торинска. Купцы Задубные подвозили каторжан на разработки… Сквозь карту Заполярья, как переводная, начинала проступать картинка: охранники в белых тулупах, стреляют в воздух, мечутся лучи прожекторов, снег засыпает свежие трупы… Директор комбината, форма с лычками, чекист, листает картотеку заключенных, отбирая годных для работы в головной конторе; черный лифт уносит шахтеров в преисподнюю.
Шура Абов, исполнявший в империи Шермана обязанности серого кардинала, вошел в середине показа. В темноголубом, изысканно-неряшливом костюме, замшевых ботинках бордового цвета. Полный, низкорослый, расплывчатого возраста; ему могло быть тридцать, сорок, пятьдесят. Неопрятные усы над толстыми губами, пугачевская стрижка в кружок, круглые очки в стиле тридцатых годов. Он подставил креслице за Шерманом; тот, не отрываясь от экранов, протянул через плечо свою расслабленную лапку; Абов ее осторожно помял.
Шерман смотрел-смотрел; заскучал. Но в эту самую минуту (психологи им четко, по секундам расписали, где нужно будет резко обострять сюжет) картинка развернулась, трехмерное пространство как бы наросло перед экраном и сгустилось в бесплотные образы. Полупрозрачный Сталин пошел вдоль шермановского длинного стола. Сухая рука неподвижна, глаза белесые, как у вампира – Шерман отпрянул назад, и чуть не свалился на Шуру; Шура брезгливо подался назад.
Сталин посмотрел на меркнущую карту комбината и тихо растворился в воздухе.
Тут же на полу образовалась голограмма стадиона; на футбольном поле из щебенки соткались маленькие клоны футболистов… Потом появился Хрущев, тугой и быстрый, как гандбольный мячик, а за ним последовали комсомольцы; был красиво показан бардак 90-х, после чего настала кульминация.
От экрана отслоился образ Шермана. Вокруг него была толпа директората, сучили ножками молоденькие журналистки, а он сквозь них перетекал к рабочим, которые напоминали войско мертвых из кино про хоббитов и орков…
Немного не дойдя до прототипа, искусственный Шерман растаял.Настоящий Шерман мягонько похлопал.
― Ну, браво, браво. Шура, что скажешь?
Шачнев заставил себя оглянуться.
Абов отвечал певуче, сливая «л» и «в» в один обтекаемый звук; на Шачнева он даже не взглянул.
― Тавааантвиво. Тавааантвиво. Квасиво. Но это ж не статей в энциквопедии. Это же довжно быть житие.
― Короче можешь?
― Короче могу. Но не буду. Вы меня ведь за другое держите. – Шура резко поменял стилистику; высокопарность уступила место грубоватому банкирскому наречию; но интонация была все та же, чуть насмешливая, панибратская. ― Не отражен выдающий вквад партии, правительства и лично. За это по гоовке не погвадят. Мы с тобой в какой стране живем, забыл? В Рос-си-и. А в России забывать про Главного нельзя.
И Абов засмеялся носом, шумно задувая воздух в густые седоватые усы.
Шерман полурастерянно развел руками.
― Шур, ты чего? Это же на память, а не на продажу.
― Ага, не на продажу. А если что не так – ответим все равно по полной. Лишняя подпись, ты же знаешь, лишний срок. Миш, послушай опытного цензора: оставь себе, как есть, а покупателю пусть поапгрейдят. Чтобы не ты был главный благодетель, а Хозяин, б’дь, Земли, б’дь, Русской. Хотя, ты знаешь? и себе не надо оставлять. Времена сейчас не те, чтоб кукарекать. Обыщут яхту, найдут самиздат и зажопят.
― Не, мы люди правильные, верные, нас не тронут. Скажут шагать налево – пойдем налево. Скажут направо – пойдем направо. – Шерман как-то кисло улыбнулся.
― А если скажут нале-напра?
― Значит, зашагаем и налево, и направо.

2
Открытый лифт перестает дрожать, собирается с духом и валится вниз; сердце прыгает в живот, и сразу же отскакивает в горло. Темнота внезапно обрывается – и ровно перед ними проявляется тускло освещенный лаз. Они шагают в этот лаз, как в самодельную пещеру, вырытую в детстве на карьере. Туго капает вода, и все звуки отдаются далеко и гулко. Говорить Саларьеву не хочется, Шерман тоже сумрачно молчит.
Склонившись в три погибели, как голливудские спецназовцы, они бегут сквозь лазна полусогнутых, выныривают в темное и гулкое пространство, где слишком холодно и слишком страшно, резко заворачивают за угол – и попадают на перрон, напоминающий заброшенную станцию метро: отделанная плитками стена, комическая надпись «Пассажирский вокзал», в прожекторах посверкивают рельсы.
— Что, подождем электричку? – ехидно спрашивает Павел, обращаясь к наглому начальнику охраны.
— Перерыв в расписании, – зло отвечает начальник. – Сегодня придется пешком.
Шерман спрыгнул сам, командномахнул Саларьеву и шатко побежал по неудобным шпалам. На перроне было тихо, а в тоннеле в спину им ударил тухловатый ветер, он звенел в ушах и залезал под воротник комбинезона. Но ветер тут же засосало в черноту, он просвистел, как нарезная пуля, по спирали, и следа от него не осталось.
Они поспешно шагали вдоль рельсов, ощутимо углубляясь вниз. Было тихо и сухо; вдруг сверху полились потоки грязи, под ногами хлюпнула вода; Павел испугался, что промочит ноги, но ничего подобного – потоки вскоре прекратились, и воды больше не было. Через несколько минут тоннель опять пробило сильным тухлым ветром, как будто бы они попали внутрь насоса и невидимая сила до конца вдавила поршень. И снова все опасно стихло.
Шерман замер, оглянулся.
Светильник на его пчелино-желтой каске издевательски бил по глазам, Павел по-бабьи прикрылся ладонью.
— Поспеваешь?
— С трудом.
— Скоро будет незаметный заворот, там запасная полоса на случай взрыва. Тихо свернешь, только свет не включай, ты меня понял? Петровича пропустим, и пока он побежит нас догонять, поговорим.
Шерман командовал, как мальчик-вожак во время войнушки. Первый взвод за мной, овчарка в засаде, три танкиста занимают боевую.
Скорее ощутив, чем углядев отстойник, Павел нырнул в черноту, вслепую сделал десяток шагов, налево, еще раз налево. Остановился, огляделся: мамочка родная, теперь понятно, что такое тьма.
Дальним отголоском прозвучали торопливые шаги охранника. И опять беспримесная тишина. Из ее звериного нутра послышалось – придавленное, гулкое:
— Историк!
Павел отвечал свистящим шепотом, который отражался от невидимых стен, обрастал подголосками:
— Тут я, Миша.
И мелко вздрогнул: плеча коснулись пальцы. Как же неуютно быть слепым.
— Вот он ты. Что, страшно?
— Страшно. Как в аду. Пусто, безнадежно. Как будто Бога нет.
— А что, по-твоему, он есть?
— Да. Есть.
— Ты и в церковь, может, ходишь?
— В церковь не хожу. Говоря на вашем языке – обхожусь без посредников.
— А как же без посредников? Без них нельзя. Это я тебе точно говорю. Я знаю.
Голос в беспросветной темноте начинает казаться цветным. В эту самую минуту сипловатый серый голос Шермана стал как будто темно-красным, напряженным.
— Хорошо тебе, если веришь. Ты вот с Богом живешь, а я один… Так чего я тебя позвал… У меня есть идея… но если она утечет, лучше тебе было не родиться. Правду говорю. Поверь, дешевле выйдет.
Голос загустел и вспыхнул, по краям пошли малиновые протуберанцы.
— Да не пугайте, Миша. Я, во-первых, не боюсь, а во-вторых, я не по этой части. Если идея по мне, то включусь, а не по мне, так я ее забуду.
— Ладно, мое дело предупредить, а ты послушай.
Шерман говорил немного сбивчиво, сделает рывок вперед, вспомнит, что недосказал, вернется; но в целом получалось интересно. Если Павел правильно все понял, то впереди, и очень скоро, миру предстоит недолгая и несерьезная война, и совсем не там, где все боятся, а в Иране; сразу же за ней взорвутся Пакистан и Индия, будет ядерная бомба – небольшая, далеко, не бойся. В России начнется развал и движуха, европейцы расползутся по своим берлогам. Как минимум на десять, на пятнадцать лет. Это значит – что? а это значит, резко вздорожает топливо, заново вернутся визы, иностранцам в европейских банках заблокируют счета. Фейсбуки и ЖЖ затормозят, из-за фильтров и цензуры… но не важно, это все детали. Важно – что? Умница, садись, пятерка. Важно, что потребность тусоваться не исчезнет. Люди, они как вода, текут по готовому руслу. Внимание, вопрос. Какое русло им предложат? Тормозим, поднимаемся выше, смотрим на историю двадцатого столетия…
Ноги постепенно затекали. Павел ощупал холодную бугристую породу, боязливо на нее оперся, опустил бесполезные веки и по привычке стал придумывать картинки. Получался как бы пластилиновый мультфильм.
Начало века. Дощатый забор, палисадничек, дом с мезонином.Наезд на крупность: под круглым абажуром, за круглым столом сидит округлое семейство. Папаша с пышной бородой, упитанная мама, куча деток, мал мала. Пузатый заварочный чайник, пухлая рука хозяйки, красная струя. За окнами темень, в ней клубятся страхи, закипают войны, революции. Семья сидит лицом к лицу, спиной к стене. За которой – все чужое, непонятное. А вокруг простое, милое, свое.
Наплыв, затемнение, диафрагма раскрывается, перед зрителем уже пятидесятые. Какой-нибудь провинциальный штат Америки. Крашеные стены, кресла в белых чехлах, толстый телевизор. На диване расселась семья. Плечом к плечу. Лицом к мерцающему, синему экрану. По которому показывают мир. Далекий, непонятный. Никто не помнит, как зовут соседа, зато все спорят о героях сериала, великих футболистах, манекенщицах и комментаторах. Людей соединяет телевизор, они замыкаются в нем, как разорванные провода.
Наплыв, затемнение, мы в нулевых. Современная отдельная квартира, в центре комнаты лежит ковер, к стенам приставлены компьютерные столики. Члены семьи сидят спинами друг к другу, лицами к экранам. Каждый к своему. Сегодняшнему человеку надо быть наедине со всеми. Со всеми сразу, и ни с кем в отдельности. Он теперь спиной к своим, лицом к чужим. Семья – это люди, которые находятся в одной квартире, а живут в отдельных коконах, в своих разделенных сетях.

— Историк, ты прикинь – кому могло присниться, что нормальный человек, взрослый, заметь, не сопляк, – полезет в интернет, разыскивать каких-то одноклассников? Да кто они такие, одноклассники? Им чего от тебя нужно? Денег и связей. Пока учились, понимаешь, ты был жид вонючий. А теперь ты гордость класса.

Последний наплыв, затемнение, выход. Человек на космической станции. Он совершенно один. Мы смотрим на его из космоса. В иллюминаторе – большое бледное лицо – испуганные черные глаза – он понял, что его уносит во Вселенную. На станции есть автономное питание, огромные запасы пищи. Но при аварии повреждена обшивка, во все стороны торчат провода. Как водоросли, колышутся в пустом, безвидном небе.
Человек стучит кулаком по стеклу: подключите меня! А в ответ космическая тишина.
Красивое получится кино. Философичное. А Шерман продолжает гнуть свое, про деньги; теперь человеку нужны не одноклассники и не френды. Ему нужны дедушка с бабушкой. Фотографии племянников троюродного дяди. Как будто все опять сидят лицом к лицу. Как будто ничего не порвалось.
— В общем, года через два, много через три-четыре все полезут в интернет искать родство. Захотят общаться не по поводу себя, любимых, а по поводу общего прадеда. Или начнут разыскивать потомков бабушкиной подруги, чьи папа с мамой были на паях в каком-нибудь кофейном или чайном доме… Я, в общем, запускаю историческую сеть. И зову тебя в разработчики. Название уже придумал: Флэшбек. Тут и перехват Фейсбука, и кино…
— А я бы назвал «Предки. Ру».
— Как?! «Предки. Ру»? Слушай, а хорошее название. Только слишком местное. А нужен мировой захват… Хотя… ты знаешь что? я и Флэшбек зарегистрирую, а в тестовом режиме мы запустим предков.
— Только у меня условие такое же.
— Какое у тебя условие?
— Название мое. Сольете – пожалеете, что родились.
Миша просто хрюкнул от восторга. Хрюк получился какой-то зеленый.
— Двадцать копеек. Наезд-отъезд. Послал обратку.

3
С Владой было легко и свободно; они бродили среди каменных диковин, замирая, смотрели в холодную даль, целовались, спрятавшись от любопытных за тяжелые стволы деревьев. Потом промерзли до костей и отправились обедать в непонятный загородный ресторан, где среди деревянных столов и темных лавок из мореного кедра стальными горами вздымались тепаньяки. Возле гигантских жаровен сновали настоящие японцы, жирные, непроницаемые, как борцы сумо. Над их гигантскими сковородами метался быстрый пар, по залу разлетались запахи кореньев, масла, маринованной говядины, курицы и чего-то размороженно-морского, а за окном, на том берегу Енисея, была видна просевшая деревня, с неуютными серыми стенами и перекошенными крышами. Просторная сибирская природа, декоративная японская еда, обреченная, обвисшая деревня… это наша родина, сынок.
Павел ярко разглагольствовал на эти темы, а Влада все больше молчала, только инстинктивно, по инерции поглаживала руку Павла. Как привыкла поглаживать Коле. Этот вежливый и бойкий мальчик ей понравился. В общем, мама была бы довольна. Наконец-то кавалер не из армейских. Настоящий, как положено, интеллигент. Но только мама никогда об этом не узнает. Потому что завтра он вернется в этот свой чччертов Торинск, она вылетает в Москву, а в Москве особенно не пороманишь. Да и лучше оборвать сейчас, пока не проросло… как липкой лентой – мелкие волосы.
Они вернулись в город, выпили по чашке кофе в синем баре, прошли в гостиничный номер. Саларьев потянулся к Владе, но она его остановила: не сейчас, успеем.
— Лучше давай поиграем.
— Давай, а во что?
Глаза у Павла загорелись.
— Включи свой айпед.
В глазах недоумение. Что она задумала такое?
Влада приспустила занавески, и они остались в мирном полусумраке; сели друг напротив друга; на лица и руки падали тихие отсветы. Павел зачем-то подумал: если дело все-таки дойдет до преlков.ру, это будет классная заставка, викторианский господин и современная красавица сидят напротив и переписываются по айпеду… но смахнул эту подлую мысль.
— Тук-тук все дома еда готова?
— заходите гости дорогие
— Паша а почему ты никогда не спрашивал чем я по жизни занимаюсь
— ты по жизни вызываешь счастье какая разница чем еще
— ну я же тебя спрашивала
— я. сравнила тоже. я делаю разные штуки, люди узнают про них, обращают внимание на меня. но слушаю и повинуюсь, спрашиваю: чем?
— я делаю деньги. и очень хорошо их делаю
— ты? а не муж Старобахин?
— так. выбирай. или общаться, или…
— выбрал. общаться. но мне правда интересно, я был уверен, что он.
— а я при нем? продала свое милое тельце так чтоли
— нет, ты меня неправильно поняла!!!!
— так я тебя поняла не ври. балетная девочка лимитчица хохлушка как ей еще устроиться если ноги не раздвигать.
— ну прости дурака
— ладно чего там. я действительно балетная и замуж выходила по расчету. но получилось что и по любви. а потом научилась делать дела. а любовь… ну что любовь. так бывает. а ты?
— я точно не по расчету 
— догадываюсь. а кто твоя жена?
— ты уверена, что хочешь об этом
— я всегда уверена ты еще не заметил?
— заметил. жена моя делает кукол
— ???
— правда, настоящих кукол. по заказу.
— а фамилия у нее твоя? а ты ее все еще любишь?
— моя. я не хочу про это говорить.
— а с дочкой Шермана у тебя ничего нет?
— я же сказал – ничего. я тебе ни в чем ни разу не соврал.
— а другим часто врешь? 
— работа у меня такая
— да-да, я помню, ты историк.

4
Щеки пылали; у Татьяны в детстве была аллергия, стоило съесть мандаринку, и щеки покрывались шершавой красной коркой, хотелось их расчесывать до крови; сейчас они горели точно так же, больно. Напрочь забытое чувство вернулось, и за то спасибо мужу. Который сладенько воркует с этой Владой. Чем занимается жена? А, так. Кукол она делает. В общем, ничего особенного. Женщина как женщина, нормальная, обычная, куда ей до вас. Только одно непонятно: они же договаривались встретиться? И назначали встречу на сегодня? Почему же ведут переписку? И девушка зачем-то поменяла адрес? Их переписку в Питере читает полуброшенная Тата, а в какой-нибудь Москве бесполезно ярится обманутый муж…
Смесь обиды, унижения, недоумения. Она такого не заслуживает. Несчастный и жалкий врунишка.

Александр Архангельский

© 2017 SphäreZ – Russischsprachige Zeitschrift in Deutschland

Impressum