Свободный язык – свободное слово!

В словаре Гете – 600 тысяч слов.
Ты не Гете – запомни тысячу!
* * *
Свободно говорить – в свободной стране.
* * *
Слово - не воробей, схватывай налету!
* * *
Владеешь языком – владеешь собой.
* * *
Язык без срока годности.
Запасайся словами.
* * *
Язык твой - друг твой.
Имей сто друзей!
* * *
Язык - душа страны.
Загляни в нее.
* * *
Читай Шиллера, как Пушкина.
В подлиннике.
* * *
Живешь в стране – говори на ее языке.

• Палитра жизни

Толковый словарь Майи Плисецкой

Беда

Это моя бессонница. Всю жизнь ею страдала. Килограммами поглощала снотворное: нембутал, люминал, тазепам, рогипнол, валиум…

Богиня

У каждого в детстве был свой фильм. У меня это – «Большой вальс». Помню, как каждый понедельник с братьями я ходила в кинотеатр «Центральный» на Пушкинской площади и в энный раз безотрывно глазела на смеющееся счастливое белоснежное лицо голливудской звезды Милицы Корьюс. Субтитры, сопровождавшие фильм, знала наизусть…

В шестьдесят шестом году во время выступлений в Лос-Анджелесе ко мне за кулисы зашла полная высокая женщина, чье лицо что-то остро мне напомнило. Милица Корьюс!.. Мы подружились. Она родилась в Киеве и там провела свое детство. Кровей в ней, видимо, намешано было много, но истоки культуры были славянские. Странный мир. Пол-Голливуда говорит по-русски… В следующие мои приезды, вплоть до ее внезапной смерти, она старалась не пропустить ни одного моего спектакля. Реагировала бурно, кричала «браво» – ее серебряный голос я всегда различала в гомоне возгласов толпы балетоманов. Последней уходила из зала.

Так она мне до конца и не поверила, что была непостижимой богиней для целой нации, прекрасной инопланетянкой, лучиком счастья в самые тяжелейшие годы нашей истории.

Герой Советского Союза

На премьеру «Спартака» я пригласила в Большой театр нескольких своих знакомых. Два билета были забронированы на фамилию Щедрин. За несколько дней до премьерного вечера мы виделись с ним у Лили Юрьевны Брик, и я увлеченно рассказывала о новой работе. Он попросил билеты. Я пообещала. Утром после премьеры Щедрин позвонил мне по телефону и наговорил комплиментов. Потом продолжил: «Я работаю над новым «Коньком-Горбунком». Для вашего театра. Все настаивают, чтобы я пришел несколько раз в класс. Это правда поможет? А вы когда занимаетесь? А завтра в классе будете?..» Следующим днем мы свиделись в классе. Урок начался. Занималась я в черном, обтянувшем меня трико – была одной из
> первых, кто репетировал в купальнике-эластик. Купальник к моей фигуре
> здорово подошел, выгодно выделив ее достоинства: удовлетворенно
> перехватывала свое отражение в зальном зеркале. Часовая разминка в
> обтянувшем торс одеянии! На Щедрина обрушился ураган фрейдистских
> мотивов… А я еще и добавила: «У меня после класса – плюс две
> репетиции. В первом зале. Хотите посмотреть?» Щедрин запнулся.
> «Спасибо. Для одного дня впечатлений у меня предостаточно…» Но
> вечером он позвонил мне и предложил покататься по Москве. Старикашка
> Фрейд победил. Я без раздумий согласилась. Кончилось все тем, что мы
> вместе сорок два года…
> Сколько же пришлось ему натерпеться вместе со мной от бесчисленных
> драматических перипетий моей непростой судьбы? Нанервничаться.
> Напереживаться. Ночи не спать. Во сколько капканов угодила я за все
> эти годы по своей беспечности, легковерности, нетерпеливости. Просто
> от матушки-лени. Как часто попадала в них оттого лишь, что лень мне
> было «включить свои мозги». Легким характером природа меня не
> наделила. Это я сама хорошо знаю. Брат мой Александр часто с добрым
> сочувствием говорил Родиону: «Тебе за Майю давно пора дать звание
> Героя Советского Союза».
>
>
> Дети
> Появились все признаки, что забеременела. Родить? И расстаться с
> балетом? Танцевать или детей нянчить – выбрала первое. Щедрин без
> восторга, но согласился.
>
>
> Запахи
> У каждого города есть свой запах. Уже в аэропорту Мюнхен пахнет
> автомобильными лаками, Прага – каминным дымом, Токио -соевым соком.
> Мадрид – миндалем, Москва – мусором улиц, Брюссель – запахом мокрой
> замшелой хвои…
> Идеальная вдова
Последние годы у нас и на Западе вышло вдоволь литературы о Лиле Брик.
Не буду повторяться. Замечу только, что Лиля очень любила балет. В
юности она изучала классический танец. Пробовала сама танцевать.
Кичилась передо мной пожелтевшими, вылинявшими фотографиями, где была
увековечена в лебединой пачке на пуантах.

> При первом просмотре Лилиных фото я ее уколола: «Левая пятка не так
> повернута». Обиделась: «Я хотела вас удивить, а вы про пятку…»
>
> Лиля и Катанян не пропускали ни одного моего спектакля. И всякий раз
> слали на сцену гигантские корзины цветов.
>
> Решением Сталина Брик получала третью часть (мать и сестры другие две
> трети) наследия Маяковского. И денег у нее водилось
> видимо-невидимо. Она сорила ими направо и налево. Не вела счету. Когда
> звала меня в гости, оплачивала такси. Так со всеми друзьями.
>
> Обеденный стол, уютно прислонившийся к стене, на которой один к
> другому красовались оригиналы Шагала, Малевича, Леже,
>
> Пиросмани, живописные работы самого Маяковского, всегда полон был
> яств. Икра, лососина, балык, окорок, соленые грибы,
>
> ледяная водка, настоянная по весне на почках черной смородины. А с
> французской оказией – свежие устрицы, мули, пахучие сыры…
>
> Но в один прекрасный день Лиля оказалась нищей.
> Хрущев приказал прекратить выплаты наследникам Маяковского. Лиля
> внезапно оказалась на мели. Стала распродавать вещи. Беззлобно
> итожила: «Первую часть жизни покупаем, вторую – продаем…»
>
>
> Лебединая песня
> Своего «Умирающего лебедя» я подсматривала в Московском зоопарке. С
> натуры. Несколько раз ездила туда с единственной целью – подглядеть
> лебединую пластику, форму движения крыльев, посадку головы на изгибе
> шеи. Один раз мне повезло. Внезапно черный лебедь в нескольких метрах
> от меня расправил крылья во всю ширь, поднял свою перепончатую
> ногу-лапу и встал на другой в классический арабеск.
>
> Стоял он неправдоподобно долго. Помню, восхитилась – вот это устойчивость…
>
>
> Невезение
> Много раз мне задавали один и тот же вопрос: кто из балерин, на ваш
> вкус, на вершине балетного Олимпа? И всю жизнь я называла три имени.
> Семенова, Уланова, Шелест. Уланова и Семенова оставили о себе легенды.
> Их имена не нужно было комментировать. А имя Аллы Шелест в мире не
> знают. Меня всегда переспрашивали. Кто это?.. Жизнь часто
> несправедлива. Но поэт, композитор, художник пробьются через века.
> Если у них термоядерный заряд, конечно. Пролежала «Неоконченная
> симфония» Шуберта на чердаке венского дома пятьдесят два года. И
> ничего, не испортилась. Не взял шедевр тлен. А балеринам – горше.
> Прошел их век, кончился, ничего не осталось. Всю жизнь что-то
> приключалось с Шелест в последний момент. Рушилось. Она сама трунила
> над своим злым роком. В девятилетнем возрасте собралась с
> одногодкой-мальчиком в кино. Нарядилась в лучшее выходное розовое
> платье. В кулачке зажала деньги, которые родители дали на сласти и
> билет. Внезапно мальчик столкнул Аллу в грязную лужу, вырвал деньги и
> с гиком убежал. А она осталась в розовом платьице сидеть в луже. Так и
> сложилась вся ее последующая жизнь… Годы расцвета Шелест пришлись на
> время, когда никто из России на гастроли никуда не ездил. Премьер было
> мало. Худруком Кировского балета был Сергеев, и все, что делалось,
> делалось на его жену Наталью Дудинскую. Для Шелест на светофоре всегда
> был зажжен красный свет. В сорок с небольшим ее незаметно вывели на
> пенсию. У Шелест был дар перевоплощения. На сцене она была немыслимо
> красива. Божественно! А после представления затухала, снимала грим,
> вставала под душ. И когда проходила через толпу наэлектризованных ею
> поклонников, запрудивших тесный артистический подъезд, то ее не
> узнавали. Она шла домой одна. Так была неприметна.
>
>
> Память
> Как-то судьба привела нас с Щедриным в баварский город Вюрцбург. Мы
> заплутали. Пропустили поворот с автобана. И, желая исправить нашу
> оплошность, въехали в симпатичный, ухоженный город. Был уже вечер, десятый час.
> И вдруг по всему городу зазвучали колокола. Я посмотрела на часы. Был
> 21 час 20 минут. Будний день. Никакого праздника. Звон был медленный и
> печальный. Мы остановились. Улицы – безлюдны. Задать вопрос некому. Ни
> единого прохожего. Слуховое впечатление звонящего в сумерках города
> ворожило… Лишь позже композитор Вильфред Хиллер, чей отец был убит в
> 1941 году под Лугой, рассказал нам, что каждый год, каждый год 16
> марта все двадцать церквей города Вюрцбурга, какой бы день недели ни
> был – будни или праздник, – поминают ровно в девять часов двадцать
> минут вечера день и час бомбардировки 1945 года, когда американская
> авиация разрушила баварский город дотла. Такая память впечатляет…
>
>
> Страх
> Каждый приход Сталина в Большой театр сопровождался резчайшим
> усилением охранных процедур. У всякой двери, в кулисах, у лифта, в
> репетиционных залах появлялись соглядатаи с тупыми лицами, но
> внимательными глазами. Да и полпартера наводняли почитатели
> музыкальных представлений в штатском. Участникам вечернего спектакля
> вручались одноразовые спецпропуска с датой. На спектакли Большого
> театра Сталин хаживал не раз. И всем в театре о том тотчас же
> становилось известно. Особую склонность он питал к опере. Я
> участвовала в двух оперных постановках, которые лицезрел Сталин.
> Персидка в «Хованщине» и Рыба-игла в «Садко». Партию Рыбы-иглы
> придумал Лавровский. И лейт-движением моего танца (помимо,
> естественно, широких прыжков) был многократный резкий жест
> указательным пальцем правой руки, олицетворявший острую иглу морского
> чудища. Таких жестов в моем танце было множество. Первый же резкий,
> словно выстрел, «выпад» Лавровский срежиссировал в правом
> горизонтальном направлении. И когда я на премьере после первого
> широкого жете встаю на арабеск и следующим движением должна выстрелить
> всем телом в поставленном Лавровским направлении, то вдруг в моем
> мозгу молнией проносится леденящая спину мысль. Ведь «мой выстрел»
> приходится точно в правительственную ложу, в глубине которой застыли
> рыжие усы Сталина. И я пасую. Трусливо пасую. И устремляю свой
> «выстрел» вверх, на колосники. Все это происходит в доли секунды.
> Абсолютно подсознательно. Мы были все тогда рабами страха…
>
>
> Талант
> Балерина Лепешинская не была моим идеалом. Роста она была скверного,
> руки и ноги короткие, голова всегда напоминала мне маску ряженого на
> масленичном гулянье. Пальцы-крохи никак не улучшали пропорций тела.
> Отлично понимая это сама, она непременно держала в руках на сцене
> какой-либо театральный атрибут. Зонтик, веер, платочки, цветочки.
> Короче, ее физические данные расходились с моими представлениями о
> красоте женского тела в балете. Но у нее был азарт, напор, бесстрашие,
> динамичное вращение. Она без оглядки кидалась с далекого разбега «на
> рыбку» – в руки партнеру. Публике была по душе авантажность
> Лепешинской, ее жизнерадостность. Суметь скрыть недостатки, высветить
> свои достоинства – это тоже еще какой талант.
>
>
> Чудо
> В балетном училище меня ужасно терзало колено. Мое левое проклятое
> колено. Теперь думаю, что от неправильной постановки ног. Когда ступня
> упирается не на мизинец, а на большой палец – вся нога разворачивается
> вовнутрь. Тело давит на колено, а оно опорное и толчковое. В
> четырнадцатилетнем возрасте я обила пороги всех тогдашних московских
> светил-ортопедов. Молила об исцелении. Теперь их портреты
> на стенах травматологических клиник повсюду. Восславленный профессор
> Бом тщательно осмотрел колено. Куда ни нажмет – больно. Заставил
> исполнить низкое плие. Я не смогла. Бом с сожалением покачал головой и
> объявил свой приговор: «Надо менять профессию, девочка. Ты балериной
> не будешь. Колено выправить нельзя…» Теперь те светила-исцелители
> пребывают в ином мире. От них остались лишь розовые легенды да строгие
> портреты по коридорам, пахнущим карболкой. А я столько лет танцевала!
> Прыгала, прогибалась, вертелась. А спас меня массажист Никита
> Григорьевич Шум. Он лечил спортсменов, и кто-то, как мой последний
> шанс, его порекомендовал. Это был огромный человечище, человек-гора, с
> руками, как широченные деревенские грабли. В двадцатых годах он
> выступал в цирке на манеже борцом. Всегда в красной маске, и так и
> прозывался – «красная маска». На разминке уложил однажды великого
> Ивана Поддубного на лопатки. Непобедимый чемпион так рассвирепел, что
> без правил схватил Никиту и швырнул за барьер. От удара ключица, как
> спичка, сломалась и осталась кривая, безобразная на всю жизнь. Шум
> принимал, конечно, нелегально в крохотной без окон комнатушке под
> лестницей, невдалеке от Белорусского вокзала. Никита Григорьевич часа
> полтора медленно-медленно прощупывал мне все колено. Он никуда не
> спешил. В напряженной тишине я слышала лишь гулкие, дробные лестничные
> шаги снующих туда-сюда жильцов. Затем тягуче произнес: «Будешь ходить
> ко мне две недели каждый день, мне надо три-четыре часа твоего
> времени. Снова будешь танцевать, колено отживеет…» Две полных недели
> он колдовал над моим бесперспективным, безнадежным коленом.
> На пятнадцатый день чародей разрешил мне начать заниматься. Колено
> было обессиленное, но совершенно здоровое. Надо расплачиваться. О цене
> уговору не было. Дяди и тетки в складчину собрали некую сумму, которую
> я через несколько дней после конца лечения принесла Никите
> Григорьевичу в сверточке, смастеренном из театральной афиши. Без
> всякой позы, не распечатав моего свертка, совершенно просто он
> отказался взять деньги: «Тебе они сгодятся самой. А мне подбрасывают
> футболисты. На жизнь и курево хватает…» Артисты боготворили Шума.
> Когда его могучая фигура высилась в кулисах, мы танцевали смелее, без
> оглядки. Никита в театре, чуть что -вызволит.
>
>
> Характер
> Рыжая, как морковка, вся в веснушках, с голубым бантом в волосах,
> зелеными глазами и белесыми ресницами—так я выглядела в пять лет. Уже
> тогда была ребенком своевольным, неслухом, как все меня обзывали.
> Спустила по течению ручейка свои первые сандалики. Вместо корабликов,
> которые усмотрела на старинной почтовой открытке. Мама долго
> убивалась. Достать детские туфельки было задачей неразрешимой. С
> канцелярской кнопкой доигралась до того, что она застряла в моем
> детском носу накрепко. Мама возила меня на телеге с говорливым мужиком
> к сельскому лекарю. Тот молниеносно принес мне облегчение. В общем,
> кротким нравом не отличалась, а чаще всего была так просто несносна.
> Всю жизнь этим доставляла массу проблем близким. Но были моменты,
> когда этот мой несносный характер выручал меня. Во время войны нашу
> семью эвакуировали в Свердловск. А вот балетную школу перебросили в
> маленький городишко Васильсурск на Волге. Эта нечаянная промашка мне
> обошлась втридорога. Ровно год, с пятнадцати с половиной до
> шестнадцати с половиной лет, я балетом не занималась. Мало-помалу меня
> охватила паника. Еще такой год -и с балетом надо распрощаться. В
> попавшейся как-то мне на глаза газетной заметке было написано, что
> остававшаяся в Москве часть труппы показала премьеру на сцене филиала
> Большого. Сам Большой был закрыт. Потом дошли вести, что и часть
> балетного училища не уехала. Занятия продолжаются. Меня как током
> ударило. Надо ехать в Москву! Но как? Нужен специальный пропуск.
> Влиятельных знакомых -никого. Идти по учреждениям да объяснять, почему
> и зачем – трата времени. Кто будет слушать девчонку про балет,
> тренировки, физические кондиции, учителей?.. Я решилась на отчаянный
> шаг – пробраться в Москву неле¬гально. Мать паниковала, отговаривала:
> «Тебя заберут, арестуют». «Пускай, – горячилась я, – время уходит, я
> истомилась, задеревенела, заскорузла…» Купить билет на поезд было
> нелегко. Он стоил дорого, денег – в обрез. Да и без пропуска билет не
> продадут. Но мне помогли… Из Свердловска поезд шел пять суток. Весь
> путь я решала, сойти ли перед Москвой на последней остановке и дальше
> идти пешком? Или сыграть ва-банк – в многолюдье вокзала скорее
> проскочишь? Наконец, пристроившись к хромому старцу и поднеся его
> саквояж, чему он сердечно обрадовался, подыграв мне со всей
> искренностью, я проскользнула через военный патруль у дверей вокзала.
> Роль подростка при старом инвалиде мне удалась на славу. Я -в Москве.
> На мою удачу, одна наша родственница оставалась все это время в
> столице, у нее и переночевала. Уже утром следующего дня я была в
> помещении училища на Пушечной. Моему приходу обрадовались. Никто и не
> стал допытываться, как я добралась. Риск оправдался, и я выиграла.
>
>
> Элегантность
> Жила-была в Москве волшебница Клара. Не совсем волшебница, но…
> предпринимательница. Скажем так. Клара ходила по домам актеров –
> главным образом невыездных. При ней всегда была внушительных размеров
> сумка, в которую вмещался целый платяной шкаф. Платья вечерние и
> каждодневные, пальто, пелерины, туфли, кофты, нижнее белье, сумочки…
> Все Кларины сокровища были импортные. Хорошего качества. Жены
> советских дипломатов регулярно продавали ей свой ходкий товар.
> Контрабандная тропа была хорошо протоптана. Вещи всегда новые, с
> радужными ярлыками и марками заморских магазинов. Только цены были
> нерадужными – стоили предметы роскоши баснословно дорого. Но в рубище
> не походишь. Надо одеться не хуже тех, кто ездит в загранку. Смотрят
> на меня. Я на виду. Все, что я носила, купила у Клары. Втридорога. Она
> не была альтруисткой. В Большом у Клары были и другие клиентки – из
> того же племени «невыездных», что и я. Мать моей театральной подружки,
> надсадно страдавшая за свою невыездную дочь, в порыве слепой злости
> изрекла бессмертный афоризм. Он долгие годы горькой ухмылкой скрашивал
> ограниченность наших балеринских гардеробов. Тех, кто сидел в Москве.
> «Хуже их ходить не будем!..» И мы не ходили хуже. Но для этого
> пришлось «обтанцевать» тысячи крохотных клубных сцен, нетопленых,
> кривополых площадок, исколесить сотни растерзанных немощеных дорог,
> проложить множество тяготных маршрутов, настудить, намучить ноги. В то
> время элегантность давалась кровью.
>
> —
> Leonid Pechenyk

© 2021 SphäreZ – Russischsprachige Zeitschrift in Deutschland

Impressum