Свободный язык – свободное слово!

В словаре Гете – 600 тысяч слов.
Ты не Гете – запомни тысячу!
* * *
Свободно говорить – в свободной стране.
* * *
Слово - не воробей, схватывай налету!
* * *
Владеешь языком – владеешь собой.
* * *
Язык без срока годности.
Запасайся словами.
* * *
Язык твой - друг твой.
Имей сто друзей!
* * *
Язык - душа страны.
Загляни в нее.
* * *
Читай Шиллера, как Пушкина.
В подлиннике.
* * *
Живешь в стране – говори на ее языке.

• Приёмные дети родного языка

Игорь ПОМЕРАНЦЕВ

Cубботнее чтение


Когда сыну Пете исполнилось пять лет, мы составили список начальных школ, где он мог бы учиться.

К пяти годам он успел сменить три страны. Родился в Киеве, откуда буквально на руках его, десятимесячного, мы увезли в Вену. Через три дня мы переехали из Австрии в Западную Германию. Ещё через полтора года я нашёл работу на Би-би-си. Работа была главным резоном переезда в Лондон, но был и неглавный.

Я думал о сыне. Кем ему расти: маленьким немцем или маленьким британцем. Я понимал, что он всюду будет чужеземцем, но всё же бремя британца казалось мне не столь тяжёлым. Хватит с него паспортной графы “место рождения”.
Это был конец семидесятых, и синонимом аббревиатуры СССР стала аббревиатура ГУЛАГ.

Первой в нашем списке была школа по соседству. Петя её сразу невзлюбил. Он назвал её “хмуристой”. Директриса любезно приняла нас, поинтересовалась о советском прошлом, о моей работе в Bush House. Но после неожиданно спросила, показав на портрет здравствующей королевы Елизаветы II: “Кто это?”. Петя бойко ответил: “Её Величество королева Елизавета II”. Директриса мягко поправила: “Нет, это Её Величество королева Елизавета I”. Я понял, что тест мы провалили.

По дороге домой я разгадывал ребус, который легко бы разгадал любой английский старшеклассник. Сначала я подумал, что директриса – шотландская патриотка, и не признаёт Елизаветы I, поскольку считает законной правительницей свою соотечественницу Марию Стюарт. Но моя первая догадка была неверной. И вот почему. Я вспомнил лекции по истории английской литературы в Черновицком университете.

Самым интересным периодом в этой истории было время елизаветинцев. Я помню, что спросил профессора, почему у авторов той эпохи так много эпиграмм, стихов, драматических сцен о шпиках и стукачах. Мне особенно хотелось произнести слово “стукачи”, звучавшее современно и актуально. Профессор хладнокровно ответил: “Это был болезненный период перехода от католицизма к протестантизму, и шпики вынюхивали, кто притворялся протестантами, но втайне оставались католиками”.

Я не унимался: “Они охотились на диссидентов?”. Профессор внимательно посмотрел на меня: “Да, британских католиков можно назвать диссидентами по отношения к доминирующей англиканской церкви”. Вот где крылась разгадка: директриса “хмуристой” школы была католичкой, и её отношение к Марии Стюарт было проявлением солидарности с единоверкою.
Дома я пролистал проспект школы и убедился, что её патроном была католическая церковь в Хэмпстеде. В конце концов мы нашли другую школу, но урок с Марией Стюарт запомнили.

Обычно дети пишут воспоминания о родителях, но я – исключение. Просто опыт энглизации сына длился годами, и мы проживали его вместе. В одном эссе Питер пишет, что никогда не стремился стать англичанином, но учёба в Эдинбургском университете не оставила ему выбора. Как только он открывал рот и начинал говорить на своём классическом английском, он тотчас рисковал нарваться на ироничное или оскорбительное отношение к себе. Однажды ему прямо сказали: “Вали-ка ты к себе в Англию!”.

10 первых месяцев жизни в Киеве тоже не выпали в осадок. На какой-то международной конференции, проходившей уже после российской аннексии Крыма, Питера спросили: “Как вас представить? Британцем, русским или украинцем? “. “I breathed deeply and said words I never thought I would: ‘I am Ukrainian.’” (“Я сделал глубокий вдох и сказал то, чего никогда не ожидал от себя: “Я – украинец”).

Но вернусь к бремени британца. Лично меня интересует проблема чужака, говорящего и пишущего на языке, так сказать, мачехи и отчима. Проблема ли это? Когда Питер пишет по-английски, то, по его словам, он чувствует не только великолепие языка, но и его имперские грехи, а себя языковым грешником. Ирландский герой романа Д. Джойса “Портрет художника в юности” говорит, что английский становится у него поперёк горла. Свою последнюю книгу “Поминки по Финнегану” Джойс написал на придуманном языке, состоящем из кубиков десятков разных языков. Джойс дезертирует из английского, но всё равно остаётся в его магнитном поле.

Философ Жак Деррида, еврей из Эль-Биара, вспоминает ужин в Париже с поэтами Паулем Целаном, евреем из Черновцов, и Эдмоном Жабесом, евреем из Каира. Есть у этой троицы нечто общее: они приёмные дети своих родных языков. Деррида говорит, что Целан оставил на немецком отметины, шрамы, раны, чтобы засвидетельствовать своё присутствие в языке. Я бы пошёл ещё дальше: Целан вымещает свою боль на языке, мучает его, мстит ему. Эта мучительная лирика не по зубам переводчикам. Перевести интимные отношения любви-ненависти Целана к немецкому языку невозможно.

Выбор языка жизненно/смертельно важен.
Как вспоминает в своём отчёте очевидец казни Марии Стюарт придворный и наёмный убийца Роберт Уингфилд, королева Шотландии помолилась на английском за сына, простилась со служанками на французском (“Ne criez vous, j’ai promis pour vous. Adieu, au revoir!” – “Не плачьте, я поручилась/просила за вас. Прощайте, до встречи!”) и последнюю молитву произнесла на латыни.

Только с третьей попытки палачу удалось отрубить ей голову. По традиции палач поднял её на обозрение, но голова выскользнула из его рук и упала на настил. Без чепца и парика голова была седая и полулысая. К ужасу собравшихся, губы Марии что-то шептали. Что и на каком языке, мы уже никогда не узнаем.

photo Anton Litvin

© 2021 SphäreZ – Russischsprachige Zeitschrift in Deutschland

Impressum